"Нарушающий клятвы врач не может спасать. Начинающий адвокат не может найти свое место в мире. А любящая дочь не избегает чужих предубеждений. Запертые внутри собственных тюрем, они не способным видеть ничего дальше своего носа, считаясь слепыми глупцами. Но кто из них действительно слеп?" Уильям Белл мертв. Его привычный мир растоптан, вера попрана, а вечная жизнь кажется проклятьем. Особенно, когда тобой вечно помыкают другие. Александр Куэрво уверен, что знает все. Но каждое его воспоминание ложь. Эйлин Маккензи прячется за масками, пытаясь найти в них себя, и гадает, кто она на самом деле: Арлекин или Коломбина. Древний орден скрывается даже от тени младшего брата и лелеет надежды отомстить, погрузив мир в изначальную тьму. Вселенная хрустит старыми шрамами, готовая взорваться. Предавшие друзья, что хранят чужие секреты, могут оказаться союзниками. А время, стремительно ускользающее из рук бессердечного охотника, самое решает, кто выйдет из этой игры победителем.
Будь у тишины голос, она бы кричала.
Она бы взрывалась сиренами, ударами капель о водное зеркало озера и немыми укорами направленных на него глаз. Тишина не звенела, нет, она пульсировала в ушах, оглушая своей неотвратимостью. Телефон вибрировал в руке. Идиотский телефон в розовом чехле с котятами. Он вибрировал и сводил с ума, пока несколько десятков глаз смотрели на него. Тихого и застывшего, сбрасывавшего капли с концов упавших на глаза волос.
Александр Куэрво мог только искать взглядом сестру, как потерявшийся на вокзале ребёнок, сжимая в руках идиотский розовый телефон.
Они впервые в машине молчали. Впервые не ругались, а с его губ не срывались язвительные колкости — только холодные заученные фразы, за которыми можно было легко спрятать себя. Жирные капли дождя разбивались о лобовое стекло, пальцы нервно сжимали руль, иногда отпуская и пробегая кончиками по кожаной поверхности, а нога то и дело соскальзывала с педали газа, заставляя машину рычать и бросаться вперёд рывком. Конечно, сестра привычно ворчала на него за это. Наверное. Александр этого не слышал, не видел, как ее лицо испуганно морщится, а затем она отворачивается, чтобы спрятаться в растрепавшихся от дождя волосах. Он видел только дорогу и снующие туда-обратно дворники, скрывающие реальность за размытой плёнкой воды.
Интересно,
Тишина взрывалась на разбитых костяшках маленькими капельками и вдавливала в багровый бархат коридоров особняка. Тишина разбилась осколками журнального столика о вычурную плитку внутреннего двора. Все равно он никогда не нравился Александру. Да и интерьер в комнате давно пора было поменять. Тишина разбивалась криками прислуги и недовольными возгласами матери, столкнувшись с запертой деревянной дверью. Это так бессмысленно и глупо — делать вид, что тебе все равно, делать вид, что ты ничего не чувствуешь, только потому что так принято вокруг. И еще более бессмысленно объяснять, почему книга, брошенная на стол вчера, все еще лежит нетронутая с самого утра. Впереди ведь выпускные экзамены.
Тишина тонула в лимонном запахе одеяла и простыней, забивалась в лёгкие и затягивала сознание мягким туманом. Разбит? Наверное. Александр не был уверен в своих эмоциях, терялся в лабиринтах ощущений и не мог найти выход, как слепой, брошенный один на один с самим собой. Кажется, у него был подходящий случаю черный костюм. Но он будет думать об этом завтра, заливая остатки эмоций текилой и прячась за пожелтевшими листами книг, которые тоже пахли лимоном и весной.
А пока он хотел слушать тишину, кричащую вместо него своим молчанием, и разглядывать идиотский розовый мобильник с котятами, последний раз вспыхнувший экраном блокировки.
Александр Куэрво проворочался на кровати до самого утра. Он не слышал ни недовольных перешёптываний родителей в соседней комнате, ни знакомого звонка будильника. Или он его даже не ставил? Понедельник вплыл в город туманными сумерками и тишиной. Александр не слышал ничего. В его ушах стоял только звон разбившейся на осколки надежды и посуды. Кажется, там во дворике дома должны покоиться останки хрустальной вазы и стеклянного столика.
Губы Александра нервно дёрнулись, когда пальцы дотронулись до щеки, — слабое, едва ощутимое покалывание пронзило кожу.
Он не помнил, как прожил эту неделю, скрываясь в книгах и утопая в собственном страхе посмотреть в зеркало.
Но, кажется, сегодня ему предстояло впервые проснуться.
***
— Я пришёл попрощаться.
