Далекий 1942 год… Но юным поисковцам он открывается как «вчера» с жуткими подробностями … На каникулах отряд мальчишек выдвигается в лес у горы Гейман, где проходили кровопролитные бои за освобождение Северного Кавказа. Сашка находит дневник, где неизвестный солдат описывает военную действительность. Рукописные странички показывают лишь несколько дней из жизни бойца, но перед глазами всплывают тысяча смертей, мучений, наворачиваются «мужские» слезы. Война не выбирает жертв по национальности, религии, она беспощадна ко всем без предрассудков. Поэтому и Родину защищают все ВМЕСТЕ даже ценой собственной жизни.
Многоплеменная великая семья!
В едином строе бытия
Она слилась в одно и кровно, и духовно…
Д.Бедный
На летних каникулах мы с Сашкой решили организовать поисковый отряд. Разработав с Сашкиным папой план похода, предложили одноклассникам присоединиться к нам. Узнали у старожилов и учителей истории, что надо идти в лес, который находился недалеко от нас возле горы Гейман. Обратившись в архив, мы узнали, что здесь проходили «ожесточенные бои по захвату Кавказа и выходу к прибрежным районам». Командование Германии «возложило ответственность на специальную группу армий «А» за проведение этой операции». Среди этих документов мы нашли карту 1943 года, на которой были схематично обозначены все боевые действия, проходившие в нашем районе.
Мы выдвинулись рано утром, шли по направлению к лесной дороге, где, судя по карте, шли самые долгие и кровопролитные бои. Вошли в лес, когда солнечные лучи наконец-то начали дарить тепло. Чистое синее небо отражалось в капельках росы. Дул приятный летний ветерок. Было спокойно и тихо…
Но рассматривать красоту природы было некогда, нужно было тщательно обыскать выбранный нами участок. Мы распределились по всему периметру. Я искал среди сплетенных корней многовековых дубов и сосен, а Саша спустился в небольшой овраг. Не прошло и минуты, как он закричал:
– Миша-а-а! Ребята! Посмотрите, что я нашел.
Мы, заинтригованные Сашкиным восклицанием, спустились к нему. Я немного разочаровался, обнаружив, что Сашка держит в руках ничем не примечательный темно-коричневый сверток. Развернув его, мы увидели пожелтевшие страницы тетради со светлыми рукописными записями, сделанными карандашом. Это оказался дневник, обернутый грубой
тканью и с одной стороны пропитанный чем-то багровым, похожим на запёкшуюся кровь. В этом месте были испачканы и страницы, особенно первая, но все-таки нам удалось прочитать запись…
28 сентября 1942 года.
Из 2-ого взвода учебного батальона в живых осталось шестеро – я, Саша, Зураб, Надар, Самед, Тарас…
– Смотри, Сашка тут и про твоего тезку будет написано.
– Неужели мы нашли настоящий дневник времен Великой Отечественной войны?
Больше мы ничего не смогли разобрать из-за багрового пятна. Запись продолжилась на следующей странице, и мы поняли, что солдат описывает события этого же дня.
…Около полудня мы зашли в лес, холодный, сырой и мертвый. Стояла непередаваемая, странная и одновременно пугающая тишина. Птиц не было слышно, казалось, они улетели или даже вымерли. Деревья стали бездушными, их сучки и листья больше не разговаривали, не перешептывались, а скорбили… Осенние цветы склонили голову под тяжестью росы, солнце в этом году грело слабо, а сейчас и вовсе перестало. Было холодно и противно… Мы продвигались вглубь леса и будто бы из уважения к нему соблюдали эту тишину. Шли машинально, иногда засыпая на ходу, в голове звучали набатом, не давая упасть, известные всем слова: «Наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами».
Шли долго, шаги были глухими, и только лишь биение о мое плечо саперной лопатки тихим эхом отдавалось где-то вдалеке глухой болью. Но разве сравнится эта боль с душевной, с той, что чувствовало сердце. Его разрывало от тоски и печали, оно ныло от несправедливости, а где-то в горле жгуче пульсировало от желания зарыдать. А когда-то я полагал, что моё сердце черствое и пустое, неспособное ни к любви, ни к дружбе. Но разве может каменное сердце так болеть? Мы все испытывали похожие переживания. И я, чтобы разрядить обстановку, спросил: «Чувствуете, чем пахнет?» Голос прозвучал звонко и, казалось, весело, но он лишь прикрывал душевную пустоту и не хотел показать скорбящей грусти. Но все уловили ее и еще больше склонили головы. Тяжело и грубо прозвучал ответ: «Кровью!» Я надеялся услышать «ландышами», но понимал, что это было бы враньем, и все это понимали… Гнетущая, ужасающая тишина.
Мы увидели поляну – ровную, без развороченной от обстрелов земли, без следов воронок и огня. Она выглядела уютной, теплой, обогретой солнечными лучами и даже чужой в этом мрачном лесу.
Как бы нам хотелось сейчас развести костер и повалятся на траве в лучах осеннего солнца, но мы знали – нельзя. На поляне мы, как утка с поломанным крылом, как подбитый заяц, слишком легкая добыча. Вражеский самолет очень быстро заметит нас на открытой местности, поэтому мы спустились в овраг, прикрытый упавшими то ли от старости, то ли от снаряда двумя соснами.
Наконец, привал, наконец, можно покурить и вздремнуть. Только спать не могли, перед глазами проносилась вчерашняя картина…
