Британскому послу, розовощекому и упитанному лорду Берти, пока неизвестно, вступит ли его страна в бой на стороне своих союзников. Посол в этом не уверен. Поэтому он приказал опустить шторы на окнах, затворить ворота, чтобы толпа ненароком не ворвалась на посольский двор и не устроила демонстрацию протеста против молчания Лондона.
Во всех ресторанах Парижа, несмотря на дневное время, оркестры без устали играли военные марши, французский, русский и английский гимны. Если в Петербурге подавляющее большинство ресторанных оркестрантов происходило из Румынии, то в Париже почти все были из Венгрии. Музыканты-мадьяры, несмотря на то, что их империя должна была вот-вот вступить в войну с Францией, старательно надували щеки, трубя «Лотарингский марш» в знак того, что прекрасная Мариана силой доблестного французского оружия воссоединится наконец со своими сестрами, печально стонущими под немецким сапогом — с Лотарингией и Эльзасом.
Под бравурные звуки, несущиеся из окон, толпы молодежи маршировали по улицам с победным кличем — «На Берлин!».
Вышел приказ военного губернатора: с началом мобилизации все шикарные рестораны закрыть, в остальных — прекратить подавать алкогольные напитки; кафе должны закрываться в восемь часов вечера вместо полуночи, хозяевам запрещено выставлять столы на улицу… На следующий день после германского ультиматума, в котором германский посол барон фон Шен требовал от имени своего правительства разъяснений дальнейшего курса французской политики, толпа разгромила немецкие лавки.
Третьего августа в природе как будто стало прохладнее, но энтузиазм патриотов, распевавших на улице «Марсельезу», не остывал.
Сорокапятилетний военный министр Франции, цветущий и энергичный Адольф Мессими, упивался этими днями, надеясь, что они станут началом великого триумфа Франции. Все было готово для того, чтобы сокрушить извечного противника — Германию, жестоко унизившую его горячо любимую родину. Человек неистового темперамента, военный министр отдавал распоряжения о мобилизации, о подготовке реквизиции автомобильного парка и лошадей для нужд армии, вел одновременно тысячи дел. Получив хорошее военное образование и дослужившись в тридцать лет до капитанского чина, он вышел в отставку в связи с делом Дрейфуса и целиком занялся своим огромным поместьем, где paзводил мясную породу серых быков. От быков он перешел к политике. Здесь он также преуспел, ибо сумел прочно связать Россию и великого князя Николая Николаевича с интересами Франции, обеспечив грядущую войну русским пушечным мясом.
В один из этих горячих денечков он засиделся в своем министерском кабинете наполеоновского особняка на улице Святого Доминика. В восемь часов вечера раздался звонок прямого телефона из Елисейского дворца.
— Слушаю, господин президент! — слегка привстал со своего кресла за столом, принадлежавшим некогда самому Наполеону, военный министр.
— Адольф! — запросто обратился к нему Пуанкаре. — Германия объявила нам войну! Приезжайте и захватите по дороге морского министра…
— Наконец-то мы сокрушим бошей! — с нескрываемым восторгом отозвался в трубку Мессими. Его глазки за очками ярко заблистали. — Да здравствует Франция!
— Да здравствует армия! — в тон ему ответил президент лозунгом, который в эти дни был на устах всего Парижа.
Министр приказал секретарю вызвать автомобиль к подъезду и стал собирать бумаги о ходе мобилизации, которые, как он полагал, могли заинтересовать президента.
Обогнули дворец военного министерства и по бульвару Сен-Жермен поехали к мосту Согласия. Площадь на другом берегу Сены была полна людей. Незнакомые люди обнимали каждого одетого в военную форму. У здания морского министерства бушевала толпа, размахивая трехцветными флагами республики и провозглашая славу военным морякам. Нещадно терзая резиновую грушу гудка, шофер еле пробился к главному подъезду, откуда, раскланиваясь на все стороны, под аплодисменты возбужденных людей, вышел бывший врач, а ныне морской министр Гутье.
Пока Гутье подходил к авто, Мессими сказал краткую речь толпе, вызвав взрыв энтузиазма. Затем оба министра унеслись на Елисейские поля, в резиденцию президента.
Усиленный караул стоял у кованых ворот, ведущих во двор Елисейского дворца. Министров знали здесь в лицо и пропустили без задержки.
Как вихрь, почти волоча за собой робкого и растерянного морского министра, Мессими ворвался в кабинет главы республики. Только здесь он несколько остыл.
Маленький, короткошеий Пуанкаре пригласил министров сесть.
— Господа, вы уже знаете, что история предоставляет нам шанс вернуть Эльзас и Лотарингию, строго наказать современных гуннов?! — высокопарно начал бывший адвокат. — Но мы должны позаботиться о том, чтобы как можно меньше потерять цветущих мужчин, добрых французов, вступивших в армию… Мы должны щадить этих людей, которые бросили свои орудия труда, чтобы взять в руки ружья!..
«Не ружья, а винтовки!» — мысленно поправил президента Мессими. Как профессиональный военный он знал отличие гладкоствольного ружья от нарезной винтовки и всегда отмечал ошибку в речи этих штатских…