Совсем скоро Филипп проснется – в 23 часа по нашему времени в Сингапуре наступит раннее утро. И сразу же мне перезвонит.
Устраиваюсь поудобнее в кровати и жду…
Ночью идет дождь – за окном шелестит, редкие капли стекают по дымоходу и с тихим стуком падают на горку фальшивого угля в камине. Окно прикрыто не полностью, и сквозь щель в комнату просачивается ветер… шевелит пододеяльник, ползет по коже…
Я закрываю глаза. И сразу же появляется лицо. Лицо Ани Дудек – затянувшая зрачки молочная пелена… вывалившийся язык… полосы и сине-багровые царапины на шее… Я в полудреме… Она цепляется за меня руками, впивается ногтями в тело… Жуткий зуд – словно под кожей мечутся, рыщут какие-то крошечные твари… целый выводок пауков… Я чешусь, царапаюсь – и просыпаюсь.
Сквозь планки закрытых ставен – не буду их открывать! – в комнату проникает немного света, он ложится треугольными бликами на пол и стены, помогает мне одеться. Спускаюсь в кухню. Завтрак – мюсли – заканчивается быстро. Встаю из-за стола, озираюсь. Филипп не позвонил. Может, проснувшись, он не увидел моего сообщения, а позже уже побоялся разбудить… Он скоро позвонит. Совсем скоро, я уверена.
В примыкающих к нашему дому садах растут грабы и еще какие-то высокие деревья, они загораживают нижние окна соседних особняков. Но вот с верхних этажей… Оттуда можно разглядеть мою кухню. Как-то раз я видела в соседском окне мужчину – неясные очертания голого торса, расплывчатое пятно плоти, черно-белая картинка, бледная клякса на темном фоне… Стена нашей кухни – одно сплошное стекло. Как там объяснял свою идею архитектор? «Впустите сад прямо в кухню»? Да ну его, этот сад! Закажу жалюзи!
Еще слишком рано, и в ожидании Стива я сажусь на крыльцо. Напряженно вслушиваюсь – не звякнет ли калитка, не раздадутся ли его шаги. С коврика на меня укоризненно смотрят газеты – неплотно скрученный, полурастрепанный рулон, словно рулет из размороженного слоеного теста. Было бы здорово сунуть их, не глядя, поглубже в мусорное ведро… или куда-нибудь спрятать, как спрятала однажды Милли книжку «Степка-растрепка» с кровожадными назидательными стишками. Под ванну. Но прессу я должна читать. Текущие происшествия – влекомые жизненным потоком обломки кораблекрушения – это моя работа. Ладно, проштудирую их в машине, заручившись моральной поддержкой Стива. Каким бы сумасшедшим ни выдался день и какими бы назидательными страшилками ни были напичканы эти газеты («О жуткой тетеньке, которая обнаружила тело»), – я справлюсь. Я переварю.
Работа. Работа меня спасет. На работе станет легче. Вот только Стив почему-то задерживается, а для меня каждая лишняя минута ожидания – настоящая пытка. Опаздывает на пять минут… десять… пятнадцать… Да где же он? И вдруг – укол беспокойства; мысль-вспышка, проявившаяся, словно синяк на коленке: Терри ведь велела позвонить!
Вчера она продиктовала мне свой мобильный, и теперь я набираю его с домашнего телефона. Она берет трубку после первого же гудка.
– Терри, – торопливо говорю я. – Я просто хотела сообщить, что со мной все в порядке. Совсем скоро приеду. Только Стива дождусь.
– Габи… – Ох, не нравится мне ее тон, слишком дружелюбный, слишком удивленный. – Габи, я ведь написала тебе в сообщении, возьми выходной. Серьезно, отдохни несколько дней!
– В этом нет необходимости. Честно говоря, мне очень нужно вернуться. Я готова. Ах да, и сообщения мне не пиши, я потеряла телефон.
Голос в трубке отдаляется, как будто Терри ее уронила. Или отодвинулась.
– Я считаю, тебе стоит несколько дней побыть дома.
– Да я отлично себя чувствую, правда! Газеты еще не читала, но собираюсь заняться этим в машине. Вот увидишь, я приеду просто напичканная идеями!
– А как же полиция?
– Меня выпустили под залог!
Молчание. Какой-то стук, шум передвигаемых камер, хлопанье дверей. Долгое неуютное молчание… Я так сильно стискиваю перила, что они начинают потрескивать, а стойка под ними – прогибаться. Инди… Ее ослепительная белоснежная улыбка… Внутри меня что-то лопается.
– Прости, Габи, – наконец оживает Терри. – Наши боссы считают, что тебе не следует появляться на работе. Пока не следует. Пока не закончится шумиха вокруг убийства.
У меня пересыхает во рту.
– Если хочешь пустить сюжет про меня и эту историю… – выдавливаю из себя я («О дурочке, считавшей свой мир надежным»), – я согласна.
– Габи, я… – Ей слишком неловко, и она умолкает.
Между нами расстилается тишина. Мысленно я вижу Терри – сидит на краю стола, смотрит в окно, на волнистую рябь Темзы.
И с чего это я решила, что мне разрешат вернуться на работу? Что я могу жить дальше, будто ничего не случилось?
– То, что я невиновна, не имеет никакого значения. Все равно о программе пойдет дурная слава. А программа – самое главное.
Я не спрашиваю. Утверждаю.
В голосе Терри – облегчение:
– Отдохни немного. Разберись с полицией, пообщайся с Элисон Бретт, прими антикризисные меры. Буду держать тебя в курсе.
