– Ну а полгода спустя она, конечно же, забеременела от своего нового кавалера, – добавляет он.
– Классика.
Он неопределенно хмыкает.
– У меня тоже есть к вам вопрос. Отвечать необязательно.
– Это радует.
– Вы сказали, что всегда хотели братьев и сестер, большую семью. Тогда почему же у вас самой больше нет детей? Почему только один ребенок? Только крошка Милли.
Сначала я действительно решаю не отвечать. Перевариваю… Он назвал Милли «крошкой», словно с ней знаком. Хотя, может, ему
– Я хотела еще детей. Думала, у нас их будет много. Минимум трое-четверо. И животные. Кошки и собаки. Цыплята. – Я машу рукой. – Но жизнь не всегда складывается, как хочется…
– Не всегда, но?…
– Моя работа… Филипп считал, что раз мы оба работаем, заводить еще одного ребенка неразумно. Что мы, – следующие слова я произношу нараспев, – будем слишком распыляться, и без толку… – Потом добавляю: – Так он выразился. А я люблю, любила свою работу… Все остальное казалось не таким важным, думалось, можно отложить… Но мне уже повезло, у меня есть Милли. Крошка Милли.
– А собака? Или кот?
– У Филиппа аллергия.
Он хохочет, и я за ним следом.
– У него аллергия на все на свете. Да-да! На домашних животных, устрицы, пыльцу…
И на жизнь со мной, мысленно добавляю я. Но только мысленно! Или не только? Какая теперь разница… Я уже и так наоткровенничалась достаточно… Хватит на целую разоблачительную статью… Может, это к лучшему?
Остаток пути молчим. Впереди у скамейки маячат две смутные фигуры, мальчишки-подростки. Мы подходим ближе, и они тихонько растворяются в близлежащих кустах; лишь два тлеющих огонька – кончики их сигарет, – будто светлячки, мечутся в темноте и показывают, что ребята по-прежнему здесь.
Оставив их за спиной, ступаем на аллею. Джек опирается на металлическую стойку, преграждающую дорогу велосипедистам, перевешивается через нее боком и требует:
– Пообещай, что никогда не будешь ходить одна через парк по ночам!
Я покорно трясу головой.
– И будешь запирать двери и окна? На все крючочки?
Я опять киваю, пытаясь осторожно обойти преграду, чтобы выбраться на свою улицу:
– Да, мой капитан!
– Этот убийца… Ну, ты же сама все время повторяешь – его еще не поймали…
– Никто меня не убьет! – уверяю я. Джек меня догоняет. – «Ходжа не пристрелят, нет-нет, Ходжа никогда не пристрелят». – Это сказал доктор Джонсон о своем коте. Мы с Филиппом иногда любим цитировать малоизвестные и не очень понятные фразы.
– Доктор Джонсон? «Очень хороший кот, несомненно, очень хороший»…
Я пораженно оглядываюсь на Джека. Он что, рылся в моих мыслях? Откуда он все это знает? Я смеюсь:
– Надо же, ты хорошо знаешь босуэллскую «Жизнь Сэмюеля Джонсона»? Джек Хейуорд, да вы просто человек-загадка! Столько сюрпризов…
Вот и конец аллеи. Джек останавливается – темная фигура на фоне покрытой плющом стены.
– Габи?…
Небо слегка кружится. Он молчит. А я парю в невесомости… Как будто смотрю на отражающиеся в луже бегущие облака и не понимаю, где небо, где земля…
– Габи?… – Он придвигается чуть ближе. В волосах запутались усики плюща.
Урчание двигателя, мимо медленно проезжает патрульная машина с мелькающим огоньком на крыше, замедляется у моего дома.
И прежде чем Джек успевает сказать что-нибудь еще, я перебегаю дорогу и ныряю в безопасную гавань своего сада…
Я открываю глаза.
Что-то меня разбудило. Неясная тень у двери в спальню. Зверь? Скорчившийся на пороге человек? Нет… Ныряю головой назад в подушку. Фууухх… Нет там никого, это черный мешок с одеждой!
Вот опять! Шум… Резкий удар, дребезг. Я знаю, что это… Кто-то ломится в запертую на цепочку входную дверь.
Где мои ключи? Неужели вернулся Филипп?… Или я опять забыла ключи в замке снаружи?…
Ноги трясутся, в голове туман, во рту пустыня. Спотыкаясь, бреду вниз по лестнице. Дверь приоткрыта. В образовавшуюся щель просунута чья-то рука, шарящая по косяку в попытке нащупать крючок цепочки.
– Кто там? – испуганно вскрикиваю я.
Дверь медленно затворяется.
– Кто там?! Кто?!!
Тишина. Потом робкий голос:
– Это я. Марта.
– О господи!
Джек… Джек просил меня быть осторожной. На миг меня охватывает искушение не впускать ее в дом. Но лишь на миг. Не могу же я оставить ее на улице, к тому же в полной темноте. И я снимаю цепочку:
– Ты меня до смерти напугала! – Я запахиваю халат. – В такое время! Заходи уж.
– Простите… Я была в том баре… Мне надо было вернуться…
Собранные высоко на затылке в хвост волосы, «боевой» макияж – черная подводка для глаз, толстый слой тонального крема. Из-за обтягивающих джинсов и высоченных каблуков она будто на голову выросла. Я бросаю взгляд на время. Час пятнадцать ночи.
– Так значит, ты кутила?
– Что?…
– Ну, отдыхала где-то?
– Да. В том баре, о котором вы мне говорили. «Страшный суд».
– Ага, ясно. Ну и как? Живенько было?
Да что ж такое? Опять это дурацкое «живенько»! Старею, что ли?
