– Ага, – вдруг твердо как-то и, может быть, даже с некоторым вызовом сказал он, – наблюдатель. Всю жизнь наблюдаю, и баста. Звали меня в начальники, ну нет, тигрой лютой я быть не могу.
Щепки полетели из-под его ножа в разные стороны.
«Со мной, что ли, спорит? – подумал я. – Вряд ли. Должно быть, это старая его боль».
– Когда же тебя в начальники звали, Адриян?
– В тридцатом годе, что ли, – хмуро ответил он.
Чурбашка под его ножом превращалась в станок рубанка.
– В колхозе-то состоишь или единоличник?
– Состою. Пособляю им по плотницкой да по столярной части.
– А семья, Адриян, у тебя есть? – осторожно спросил я.
– Один я, – сказал он. – Почитай два года уж как овдовел, а сынок в Донбассе мастером на шахте служит. Да ты о себе-то расскажи, Пал Петров, как ты-то? Робята есть у тебя ай времени не было завести?
– Дочка, – сказал я. – И внуки уже есть. Мальчик и девочка.
– А чем она, твоя дочка, занимается? Бабы в городе ныне ученые. Может, физик она у тебя ай химик?
– Она артистка.
– Артистка?
– Танцорка она у меня.
– Небось в Большом театре?
Настала моя очередь замяться.
– Да нет, понимаешь, Адриян, специальность у нее оригинальная. Она танцует, но только на коньках, на льду, понимаешь…
– Фигурное катание, что ли? – спросил Дикой.
– Ну да, – обрадовался я, – вот это самое. И дочка и зять, вместе они, парное катание… Сначала чемпионами были, а теперь в ансамбле.
– Хорошо! – сказал Дикой. – В кино я видел. Фантазия! Ну а ты-то сам как жизнь прожил?
– Я? Эх, Адриян, долго рассказывать.
– Слух у нас был, что ты в тюрьме сидел. Это небось в 37-м тебя упекли, когда партийную кадру брали?
