Но я не из-за ностальгии стал прежние времена вспоминать, – думал он, – а чтобы узнать, когда
Как ни важен был для Варвары разговор с Антониной Сырцовой и показания, что та давала, пришлось ей прерваться для того, чтобы показаться на службе и доложить полковнику Петренко о проделанной работе.
Главное, она рассказала ему, что придумал и затеял журналист Андрей Тверской: выступить в роли приманки для боевиков, которые устраняли свидетелей договорных матчей. Поведала, что Андрей практически уже подставился – объявив через свою газету, что он якобы в курсе махинаций с играми и тотализатором. Когда полковник услышал это, он помрачнел и осудил: «Ну, ты, Варвара, артистка!..» То, что он даже не стал ее распекать, было для нее наихудшей укоризной. «Парня надо спасать, – начал рассуждать сам с собой Петренко. – А как? У нашей комиссии ведь никаких силовых подразделений нет. К кому на поклон идти? С кем объясняться, если мы с тобой настолько засекречены, что будто и не существуем вовсе. Ну, ладно, теперь у меня будет голова болеть». Так всегда у них было с полковником – за это Варвара его любила как начальника и как человека: самое трудное он без малейших причитаний, упреков или выговоров всегда брал на себя. И когда надо было свою сотрудницу защитить – делал это без каких-либо колебаний. А права она или нет и в чем конкретно ошибалась (а она, конечно, по ходу своей службы не раз ошибалась) – разбор Петренко оставлял на потом.
Когда начальник пообещал, по сути, помощь и защиту для журналиста, Варя повеселела и с гораздо более легким сердцем рассказала историю матери Сырцова. Футболист, дескать, ребенок у нее приемный, и взяла она его после медицинского обследования в каком-то особняке в центре Москвы в Большом Петровском переулке. И осеклась. «А дальше?» – страшным голосом вопросил Петренко. «А дальше я ее еще не опросила, потому что поехала вам докладывать». – «Что ж ты мне голову морочишь?! – закричал, но совершенно не страшно, полковник. – Разводишь турусы на колесах? Немедленно дуй к Сырцовой и выясни всю подноготную появления футбольного гения!» – «Разрешите исполнять?» – «Двигай, двигай и без подробной истории передо мной не появляйся. Разжалую!»
То, что Варвара снова приехала навещать Сырцова, его мать приняла как должное. Наверное, решила, что Кононова – девушка ее сына или по крайней мере его беззаветная поклонница. Варя, правда, была на тринадцать лет старше центрфорварда – но либо Антонина находила, что в столице такая разница в возрасте в порядке вещей, либо (льстила себя мыслью Кононова) выглядела она достаточно молодо, чтобы считаться пассией начинающего бомбардира.
Довольно быстро Варвара снова навела собеседницу на историю об усыновлении.
– Выписали нас, значит, из той клиники в Большом Петровском переулке и сказали, что позвонят. Что ж, мы вернулись в Нарочинск. Прошел месяц, два, три. Я, бывало, спрошу Елену Палну: «Ну что, звонили?» Она: «Нет». – «Ну, и мне нет». Стала потихоньку эта история забываться, деньги протратили, я на них партию кроссовок взяла, продала неплохо, с наваром… И вдруг мне звонят. Говорят: «Приезжайте срочно, прямо завтра. Вопрос с усыновлением решился. Только не говорите никому, ни подругам, ни родным, зачем вы едете. Поставите их в известность позже. Помните главное условие: строжайшая тайна, никому ни слова, а не то все сорвется». Я и бросилась в Белокаменную. И, как велели, никому ничегошеньки не сказала. Ни дочкам, ни Елене Палне. Приехала, пришла снова в тот самый особняк. Приглашают в кабинет…
– Кто приглашает? Что за кабинет? И кто в кабинете? – Варя осталась верна своему правилу сразу уточнять все интересующие вопросы.
