— Вы не помните? — Молодой человек недоверчиво улыбается, возвращая бутылку. — Но как вы не можете помнить того, что почувствовали, впервые прикоснувшись к мертвецу?
Потому что в шестидесятые годы на это не обращали внимания, думает старик и указывает на ведро:
— Вы помните, когда с вами впервые случилось такое?
Его жизнь разделялась на две части: до поезда и после поезда. Не после войны. Жизнь после войны для него совершенно не изменилась, как могли бы предположить белые люди нового столетия. Разделительной чертой в его судьбе стала та поездка на поезде, который выехал из Чарлстона. Он кое-что помнит из своей ранней жизни. А может, эпизоды эти выдуманные, но они родились в его воображении так давно, что теперь память принимает их за реальность. Он помнит сшитое из лоскутков одеяло, которое лежало поверх набитого соломой матраса. Некоторые лоскуты были красными и блестящими — возможно, нарезали их из шелковых платьев женщин, которые жили в особняке. Его воспоминания — то же лоскутное одеяло: черные глаза, в которых отражается костер, музыкальный инструмент из панциря черепахи наподобие губной гармошки… кто-то, какой-то старик, играет на ней, люди танцуют… он еще очень молод, сидит на земляном полу, наблюдает, как мимо проплывают ноги и юбки, иногда касаясь его, танцоры отбивают каблуками ритм, кружатся, музыка становится громче и быстрее…
Он помнит речку… Он уже старше… Сидит на корточках на мокром валуне, выступающем из воды, ждет, когда выпрыгнет лягушка… ждет. Застыл, не шевелится, и белые птицы идут на поле за семенами мимо, словно его и нет. А потом, через ростки, к нему бежит собака, пропахшая водой и коровьим навозом, облизывает лицо, взбивает воду грязным хвостом… распугивает всех лягушек. Как звали собаку? Сейчас это набор звуков, эта кличка, и он не уверен, что правильно помнит их последовательность, но когда-то они что-то значили, эти звуки… С тех пор он их не слышал.
Еще старше… Теперь он понимает, что такое поле не место для игры. От восхода солнца до заката… Вода в ведре, налитая из тыквы, выдолбленной, превращенной в ковш… тыквенный ковш. Он сидит в кругу людей на темном поле. Молодой человек с сердитыми глазами указывает на небо. И там несколько ярких звезд образуют тыквенный ковш. Это важные звезды. Они куда-то тебя приведут, мудрые люди следуют звездам… Но он так и не последовал за звездами и не знает, что стало с сердитым молодым человеком, который это сделал. Это было очень давно, и он решил не связываться с тыквенными черпаками ни на небе, ни на рисовых полях.
Он слушал истории стариков. О том, как кролик, улыбаясь, выбирался из опасного положения, в которое попадал. О том, как лис не мог распознать ловушку, скрываемую этой улыбкой, и пришел к выводу, что такое ему по силам.
Он умел сладко улыбаться. Безмятежность стала его броней. Ты никогда не должен выглядеть хмурым, злым или испуганным. Иногда с тобой все равно случается что-то плохое, но если уж этого избежать не удалось, ты не должен показывать мучителям свою боль. Вот он и улыбался солнечному свету Южной Каролины и ждал, когда где-то в мире для него откроется дверь. Дождался.
Большой белый дом стоял на вымощенной брусчаткой улице около гавани Чарлстона. Вдоль всего фасада тянулось крытое крыльцо. У зеленой парадной двери висела начищенная бронзовая колотушка в форме головы льва, но дверь эта не открывалась для таких, как он. Он пользовался черным ходом, ведущим на кухню и в хозяйственную часть дома.
Старушка была доброй. Она бы изумилась, если бы кто-нибудь отозвался о ней иначе. Она относилась к рабам, другая женщина могла относиться к кошкам — потакала их привычкам, проявляла снисхождение к недостаткам. Их жизнь была ее театром. Старая дева, она жила одна в фамильном особняке и не слишком загружала кухарку, горничную и рабочего по двору, но должна была держать их согласно неписаным законам светского общества Чарлстона.
