Малый в свитере с изображением поп-звезд подобрал лэптоп и протянул его Эйхо, словно испугался, что и у нее может оказаться нож. Двери пригородного раскрылись, из них выплеснулась толпа народу, повалившая через платформу к экспрессу. Эйхо отдалась толпе, понесшей ее к поезду, и, лишь входя в экспресс, оглянулась. Еще раз увидела женщину в черном, все еще державшую беспомощного индейца. Та взглянула на нее несколько раз, но с места не двинулась. У Эйхо пульс забился как в лихорадке. Женщина казалась ходячим суеверием, с нравом таким же мрачным и потаенным, как и паранойя.
«Кто она? — думала Эйхо, пока закрывались двери. — И почему то и дело появляется в моей жизни?»
Она ехала в переполненном вагоне до Восемьдесят шестой улицы, внешне само спокойствие, зато в душе словно подраненная птица, пытающаяся выпорхнуть через закрытое окно.
Питеру Эйхо рассказала про женщину в черном только в пятницу, когда они едва тащились в потоке машин по шоссе 495 на восток, направляясь к Маттитуку и предвкушая уютные выходные, которые намеревались провести в летнем домике дяди Фрэнка Ринджера.
— Ты не знаешь, кто она? — допытывался Питер. — Точно не пересекалась с ней где-нибудь?
— Слушай, она такая… один раз увидишь, ни за что не забудешь. Я прямо как про привидение говорю.
— Она вытащила нож на станции? Такой… лезвие само выскакивает?
— Наверное. Я в ножах плохо разбираюсь. Зато выражение глаз… вот это да! Тот парень, индеец, должно быть, в штаны наделал. — Эйхо улыбнулась и тут же стала серьезной. — Положим, раз, второй — ладно. Совпадение. Третий же раз на неделе… Я не верю. Она, должно быть, ходила за мной повсюду. — Эйхо опять содрогнулась, плечи напряглись. — Мне всю ночь не спалось, Пит.
— Если когда-нибудь увидишь ее снова, первым делом позвони мне.
— А может, стоит…
— Ни за что! Держись от нее подальше. Не пытайся заговорить с ней.
— Думаешь, она психованная?
— Это Нью-Йорк. Тут десяток людей пройдет мимо тебя по улице, так из десятка у одного-двух наверняка серьезные нелады с психикой.
— Здорово. Теперь мне страшно.
Питер приобнял ее:
— Доверься мне, я с этим сам разберусь.
— Мотор перегревается, — кивнула Эйхо на приборную панель.
— Ага. Черт побери эту субботу… и так аж до десяти часов. Уж лучше приткнуться где-нибудь да перекусить.
Летний домик в свете фар авто показался неказистым: такое впечатление, что дядя Фрэнка Ринджера строил его по выходным, используя материалы, набранные на стройплощадках и в местах, где сносили дома. Разнокалиберные окна, никакой обшивки, каменный дымоход с одной стороны, который явно ни с чем не соединялся… Словом, на вид строеньице препаршивое.
— Возможно, внутри благодать. — Эйхо старалась не падать духом из-за не слишком бодрого начала их романтического отдыха.
Внутри крохотные комнатушки пропахли плесенью. Сырость лезла сквозь дырявую крышу. На Манхэттене придорожные свалки ко дню уборки мусора получше обставлены.
— Похоже, люди отсюда только-только выехали, — нерешительно произнес Пит. — Я открою пару окон.
— Думаешь, нам удастся хоть какую-то чистоту навести? — спросила Эйхо.
Питер еще раз огляделся.
— Скорей уж сжечь все это дотла и начать с нуля.
— Очень миленькое гнездышко.
Она выглядела такой растерянной, что Пит, не удержавшись, рассмеялся. Обнял ее за плечи, вывел наружу, запер за собой дверь.
— Век живи — век учись, — произнес он.
— К тебе домой или ко мне? — улыбнулась Эйхо.
— Куда от Бейсайд ближе.
С домом О'Ниллов на Бейсайд тоже ничего не получилось — полно нагрянувших родственников. Шел одиннадцатый час, когда Эйхо отперла дверь квартиры в Йорктауне, где жила с матерью и тетей Джулией, сестрой ее покойного отца. Взглянув на Питера, вздохнула и поцеловала его.
Когда они вдвоем вошли в гостиную, Розмэй с Джулией играли за обеденным столом в «эрудита». Весь свой багаж Эйхо оставила в коридоре возле двери в ее комнату.
— Вот так сюрприз! — воскликнула Розмэй. — Эйхо, я была уверена, что выходные ты проведешь в Куинсе.
Эйхо кашлянула, прочищая горло, и пожала плечами, всем своим видом показывая Питеру: давай сам выпутывайся. Тот заговорил:
— Дядя мой Деннис, ну тот, что из Филадельфии, помните, нагрянул в город со всей своей шестеркой детворы. Наш дом на стойбище похож. Ребятня стены виноградным желе перекрашивает. — Он склонился к матери Эйхо, обняв ее за плечи: — Как поживаете, Розмэй?
Розмэй была одета в домашнюю пижаму, глаза подкрашены зеленоватыми тенями. Кресло, на котором она сидела, с трех сторон обложили подушками, еще одна лежала у нее под ногами.
— Устала немного.
Джулия, маленькая пухленькая женщина в очках с толстенными линзами, принялась жаловаться на Розмэй:
— Почти весь день творила. Эйхо, скажи своей маме, что ей нужно есть.
— Мам, ты ешь. Обещала ведь.
— Я съела яйца всмятку и чаю выпила. Это было… э-э… часов в пять, так, Джулия?
— Яйца всмятку! И все!
— Они проходят легко, — оправдывалась Розмэй, поглаживая себя по горлу. Выговаривать слова ей было тяжело, во всяком случае, в такой поздний час. Зато и уснуть для Розмэй было не легче.
— Это все холестерин, — в тон тетушке посетовал Питер.
