— У меня нет личных дилемм, мистер Рэнсом. Они для богатеньких, у кого слишком много времени и денег. Понимаете? Вот они и забавляются, влезая в жизни людей, которые хотели бы одного — чтобы их оставили в покое.
— Поверьте мне. Я не намерен причинить ни вам, ни ей ни малейшего… — Он подался вперед и указал в окно: — Вам это, возможно, будет интересно. Одна из моих бывших натурщиц живет здесь.
Они проезжали мимо участка земли с домом, который окружала низкая стена из камня примерно в четверть мили по периметру. Питер разглядел мелькнувший среди деревьев особнячок и надпись на каменных воротах: «Ван Лайер».
— Как я понимаю, она совершенно счастлива. Правда, мы с ней не общались с тех пор, как Анна мне позировала. Это было много лет назад.
— Похоже, зажиточная особа, — буркнул Питер.
— Этот дом я ей купил.
Питер взглянул на художника, недоверчиво скривив губы.
— Все мои бывшие натурщицы стали хорошо обеспеченными — при том условии, что останутся безымянными.
— Почему?
— Считайте это причудой, — ответил Рэнсом с улыбкой. — Нас, богатеньких, хлебом не корми, дай только почудить. — Он вновь перевел взгляд на уходящую к горизонту дорогу. — Когда-то здесь вдоль дороги стояли прилавки с фруктами и овощами… Интересно… да вот и он.
Питер очень хотел пить, а сидр на прилавке был хорошо охлажден. Пока Рэнсом выбирал яблоки, Питер прошелся, присматриваясь. Среди дневных покупателей заметил сильно покалеченную молодую женщину в инвалидном кресле, стоившем, похоже, не меньше, чем спортивная машина.
Вернувшись к машине, Рэнсом спросил Питера:
— Ну как, нравится вам здесь?
— У меня от свежего воздуха голова болит. Не по себе как-то. — Питер допил сидр. — Мистер Рэнсом, а сколько их было? Ваших натурщиц, я имею в виду.
— Эйхо будет восьмой. Если удастся убедить…
— Никаких «если». Вы попусту теряете время. — Питер внимательно смотрел, как к креслу с беспомощной женщиной подвели подъемное устройство и стали устанавливать его в автофургон.
— Рассеянный склероз — болезнь разрушительная, Питер. Сколько еще времени остается, пока мать Эйхо сможет сама заботиться о себе?
— Еще два-три года у нее, наверное, есть.
— А что потом?
— Без понятия. Она проживет лет до восьмидесяти. Если, конечно, это можно назвать жизнью.
— Ужасное бремя, которое Эйхо придется взвалить на себя. Будем откровенны.
Питер пристально посмотрел на Рэнсома, круша в ладони стаканчик из-под сидра.
— В денежном смысле ни вам, ни ей не по силам справиться с тем, что потребуется при болезни Розмэй. Да чтобы еще оставалось на мало-мальски сносную жизнь для вас самих. Но я могу снять это бремя.
Питер швырнул смятый стаканчик, точно попав им с десятка шагов в мусорный бак, и повернулся к Рэнсому спиной.
— Вы их всех трахали?
— Вы же понимаете, Питер, я не намерен отвечать на подобные вопросы. Я вот что скажу: никогда в отношениях между моими натурщицами и мною не будет места для схватки, для какой бы то ни было… неловкости, которые пагубно скажутся на моей работе. Работа — вот все, что действительно имеет значение.
Питер оглянулся на Рэнсома, стараясь придать своему взгляду побольше вежливости, однако солнце било в глаза, и он поневоле прищурился.
— А для нас имеет значение вот что. Мы с Эйхо собираемся пожениться. Что трудности ждут — знаем. С этим мы уже разобрались. И ваша помощь нам не нужна. Ну что там у вас еще?
— Я рад, что у нас выдалось время для знакомства. Не станете возражать, если мы сделаем еще одну остановку, прежде чем отправимся обратно в город?
— Время ваше, вам решать. Мне, как отец говорит, по часам платят. До сих пор денежки были легкими.
Попетляв по идущей в гору дороге, по обеим сторонам которой высились выложенные из столетних валунов стены, лимузин добрался наконец до симпатичного домика, сложенного, на староанглийский лад, из камней и крытого черепицей. Здесь открывался изумительный вид на озеро и заповедник, населенный пернатыми всех видов.
Остановив лимузин на булыжной площадке неподалеку от домика, они вышли. Возле отдельного гаража стояли фургон для доставки провизии и голубой «лендровер».
— В миле с чем-то отсюда через озеро — Коннектикут. Еще месяц — и вид преобразится. Станет так же прекрасен, как только может быть прекрасна осень в Новой Англии. Зимой, разумеется, озеро замерзает — идеальное место для катания. Вы катаетесь на коньках, Питер?
— Уличный хоккей, — бросил Питер, глубоко вдыхая воздух и оглядывая окрестности. Солнце склонялось на запад, скрываясь за небольшим садом позади домика. На верху холма чувствовался свежий ветерок. — Значит, здесь вы росли?
— Нет. Здесь жила прислуга. Этот домик, с десяток акров леса и сад — все, что осталось от пятисот акров, которыми владела моя семья. Все это теперь в законном порядке передано государству. В радиусе трех четвертей мили никто не имеет права строить дом.
— Все для себя приберегли? Что ж, на вашем месте я именно такое местечко для работы и подыскал бы. Сколько угодно покоя и тишины.
