Эйхо, свежая и розовая после долгого мытья под горячим душем, сидела в ногах кровати с завернутыми в полотенце волосами и сердито смотрела на компьютер, который упрямо не желал работать. Она оглянулась на стук в дверь и, покашливая, прочистила горло, чтобы отозваться, когда дверь открылась и в нее заглянул Джон Рэнсом.
— О, Мэри Кэтрин. Простите…
— Ничего страшного. Я как раз собиралась одеваться. Джон, что-то случилось с моим лэптопом, он не работает.
Рэнсом покачал головой:
— Жаль, но тут я не помощник. Я едва постиг азы компьютерной грамоты, а внутрь этих штук вообще никогда не заглядывал. У меня в кабинете стоит компьютер, можете пользоваться им.
— Благодарю.
Он уже закрывал дверь, когда Эйхо окликнула:
— Джон!
— Да?
— У вас все идет хорошо, так? Ваша живопись. Знаете, у вас сегодня целый день радостный вид… ну, большую часть времени.
— В самом деле? — Он улыбнулся, почти не желая признаваться в этом. — Я только знаю, что в доброй компании часы летят удивительно быстро. А работа… да, я доволен. Сегодня вечером не чувствую усталости. А вы как? Такое впечатление, что позировать вам неутомительно и нескучно.
— Это потому, что у меня всегда есть что-то интересное, о чем можно подумать или вам рассказать. Я стараюсь не говорить слишком много. Я тоже не устала, зато умираю от голода.
— Значит, увидимся внизу. — Только он не уходил и не отводил от нее взгляд. Он тоже принял ванну. На нем были вельветовые брюки и толстый свитер с высоким горлом. В левой руке — бокал с вином. — Мэри Кэтрин, я думал… впрочем, сейчас действительно не время, я и так вломился…
— Вы о чем, Джон? Можете войти, ничего страшного.
Он улыбнулся и открыл дверь пошире. Но остался в дверях. Отпил вина и нежно посмотрел на Эйхо.
— Я думал о том, чтобы испробовать кое-что новое — для меня. Написать вас в контрастном повороте частей тела — и ничего больше на холсте, никакого фона.
Эйхо задумчиво кивнула.
— Старый пес, а трюки новые, — проговорил он, пожимая плечами и по-прежнему улыбаясь.
— Вы хотите, чтобы я позировала обнаженной…
— Да. Если, разумеется, у вас нет предубеждений. Я пойму. Это просто мысль мелькнула.
— Но я считаю, что это хорошая мысль, — быстро произнесла Эйхо. — Вы же знаете, я за все, что облегчает работу, за все, что дает вам вдохновение. Поэтому я здесь.
— Вам незачем принимать решение скоропалительно, — предостерег он. — Времени более чем достаточно…
Эйхо вновь кивнула.
— Меня это более чем устраивает, Джон. Поверьте.
Выждав немного, она медленно поднялась с кровати, слегка поджав губы, несколько замкнутая, словно отдаляя себя от Рэнсома. Потом неспешно и с удовольствием высвободила волосы, высоко подняв руки и сияя в свете лампы. Сильно тряхнула роскошной шевелюрой, потом еще несколько секунд простояла, потупив взор, прежде чем отвернуться от него.
Лицо у Рэнсома оставалось бесстрастным, пока он разглядывал Эйхо, но глаза художника впитывали движение, свет, тени, колорит, контур. В той части своего сознания, которая не была подвержена ее изысканной чувственности, все подмял под себя великий холод океана, гремящего волнами.
Свернув полотенце и положив его на покрывало, Эйхо замерла, не в силах дышать. Вытянула руку, словно нимфа, тянущаяся к своему отражению на поверхности пруда.
Когда же наконец она посмотрела на него, то была беспечна в своей красоте, сильна в доверии к себе, к своей цели, своим ценностям. Горда тем, что они вместе создавали.
— А теперь, Джон, простите, но не оставите ли вы меня одну? — произнесла девушка.
Закончив одеваться к ожидаемому свиданию за ужином с Питером О'Ниллом — Валери выбрала прилегающее розовое вечернее платье, о котором и думать забыла, и подходящую по цвету вуаль из ящика, битком набитого вуалями, — она вернулась на кухню взглянуть, как готовится ужин. А готовилась приправленная имбирем тушеная свинина с яблоками и зимняя баранина на шампурах. Свинину и прочее она еще два часа назад поставила мариновать. Шампуры лежали наготове. Как только Питер придет, они отправятся в духовку. В холодильнике миска салата. На десерт… Так, что она готовила на десерт? Ах да. Лимонный хворост с мятой.
Но, войдя в маленькую опрятную кухню, Валери увидела, что стеклянная миска на столе пуста. Никаких кусочков свинины, маринующихся с чесноком, апельсиновым соком, корицей и оливковым маслом. Слева от миски лежали нетронутые шампуры. Поваренная книга была раскрыта.
Она невидяще уставилась на чистую стеклянную посудину. Посеченные шрамами губы дрогнули под вуалью. Она чувствовала, как что-то тронулось с места в ее мозгу и покатило, стремительно набирая скорость, как вагончик, мчащийся по рельсам аттракциона под уклон, за которым следовала петля на все 360 градусов. Она услышала собственный детский вскрик в каком-то далеком дне радости и предвкушения.
«Но ведь я…»
«В холодильнике тоже ничего нет, — услышала она голос матери. — Одна только пачка старого прокисшего молока».
