Между нами и Перекладовичами, над поседевшим от зноя выгоном, струились волны раскаленного воздуха. Дома, амбары, беспорядочное нагромождение крыш, разноцветные пашни на горизонте — все это мелко дрожало, струилось в густом трепетном мареве, словно отраженное в волнуемой легкой зыбью воде.
— А почему, «Ганс», думаешь, не получится? — спрашивает «Фриц». — Бабы, что в лесу ягоды собирали, приняли нас за немцев? Приняли! Вот только грудиновская полиция смоталась по неизвестной причине. Вас ист дас?
— Почему «неизвестной»? — отвечал лжефельдфебель. — Я раскусил, в чем дело. Дело в том, что в Грудиновке Аксеныч недавно обезоружил всех полицаев и Полевой распустил их по домам. Все-таки, как ни говори, немцы им насильно оружие всучили. Вот они и разбежались, завидев нас, побоялись встретиться с начальством. Зато «папашу» словили…
«Папашей» мы почему-то назвали повстречавшегося нам в Грудиновке пожилого субъекта из Нового Быхова, немедленно предложившего «доблестной германской армии» свои услуги в деле искоренения «сталинских волков».
Разговаривая, мы не спускали глаз с Перекладовичей. Село словно вымерло.
— «Папашу» наш обер здорово купил, — вспомнил Баламут. — Ты, «Ганс», в кабине сидел, не видал ничего… Как сыпанет обер по-английскому, а тот — я, я, пан… я, я, герр офицер, пожалуйте, говорит, списочек коммунистов и прочей нечисти болыпевицкой в Быхове и Грудиновке, до колхозного библиотекаря включительно. Этот, мол, «Правду» выписывал, а та — в Москву на сельскохозяйственную выставку ездила… Только, говорит, вы мне мое хозяйство в Грудиновке верните, что советская власть у меня отобрала, век благодарен буду… Обер наш даже поперхнулся. А все-таки английский здорово похож на немецкий. У меня даже мурашки по спине зашныряли. Точь-в-точь как фрицы у нас в «дулаге», бывало, гавкали!
— Английский не очень схож с немецким, — авторитетно заявил я. — Английские слова я на немецкий манер коверкал…
— Неужели поверят в ультиматум? — бубнил «Ганс»-Гущин.
Сердце мое под саржей френча билось так, что я искоса поглядывал на крест — не подпрыгивает ли?
— Некрасиво, — укоризненно заявил Баламут, передавая мне бинокль, — нечестно с вашей стороны, господин обер-лейтенант. А еще комсомолец! Ай-яй-яй!.. Вы «папаше» место начальника самообороны обещали, дом обещались отдать, а как выехали из Грудиновки — передали его Пашке Баженову. «Черный» его сразу в рай отправил.
Такой пустотой, таким безлюдьем веяло от притаившегося села, что оно стало казаться мне ненастоящим, нарисованным.
— Чего ржешь. Баламут? — спросил «Ганс»-Гущин.
— Вспомнил, как у «папаши» глаза под кепку полезли, когда «обер» наш стал самокрутку из самосада вертеть…
— А «папаша» меня, хлопцы, воодушевил, — сказал я, — ведь покойник был быховским жителем, немцев каждый день видел, а нас за партизан не признал!
— Камрады! — забеспокоился Гущин. — А от меня не будет русской махрой вонять?
Стрелки часов прилипли к циферблату.
— Доконает Алексей «гробницу». Под такой шум настоящая автоколонна подъедет — не заметишь.
Странно раздваивается в такие минуты человек. Одна его половина слушает, отвечает, беззаботно смеется. Другая — стремительно мобилизует и держит в боевой готовности все душевные силы. Чем лучше уживаются между собой в человеке эти две половины, тем полезнее он как разведчик…
— Осталось две минуты…
— Слышите? Кухарченко мотор заглушил.
Тишина. Стрекочут кузнечики.
— Ну, держись, братва! Спектакль начинается. Вон атаман бежит. Не туши-ка, прикурю…
На!.. Вот дает! Не смотри, что коротконогий!
Кухарченко взлетел на вершину холма, вырвал у меня бинокль.
— Только время потеряли даром! Я же говорил — с налета надо. Ультиматум вздумал писать. А плюс бе!.. Образованный слишком, не можешь без писанины! — Он разочарованно опустил бинокль, ожесточенно почесал затылок. — Не поверили. Время вышло…. — Но не такой человек Кухарченко, чтобы мириться с неудачей: — Эх, была не была! Веди, Витька, ваше благородие, в село!.. Какого хрена? Офицер ты германский или нет?..
— Постой, Лексей, а ну фрицы там? Что, Витька с ними по-английски будет балакать? Одних полицаев там, кажись, больше сотни! — нерешительно возразил «Ганс» Гущин.
— Потому и упускать жалко. По десять гавриков на каждого выходит. Рискнем.
Мы спустились по шляху с пригорка. Шли не спеша. Я впереди, по самой середине шляха. Сзади топали в ногу мои эрзац-фрицы. За нами — Кухарченко и Аксеныч с белыми «Нарукавниками» полицейских, Баженов с дегтярем, еще кто-то… Все дальше лес, все ближе село. Вот уже слева, за плетнем, потянулись ограды. За густыми вишневыми кустами стояла почерневшая от древности, покосившаяся баня с крошечным оконцем и рухнувшим предбанником.
А вдруг, думал я, в Перекладовичах из ста «гавриков» найдется один мало-мальски понимающий по-немецки? А что, если там и впрямь немцы? Как «до свидания»-то будет — «ауфвидерзейен»?
