Юрий Никитич мигом скинул сумку, нагнулся над раненым, стал обшаривать его — словно обыскивал. Теперь я узнал раненого: это был Федька Иваньков, семнадцатилетний паренек из Рябиновки, совсем недавно пришедший в отряд. Никитич стал снимать с Федьки штаны, а Федька вдруг заговорил:
— Паразит! Нашел куда стрелять. Фашист проклятый, на всю жизнь осрамил. Вот гад!
— Какой там фашист..:— начал было я и осекся.
Федька с перепугу не разобрался, что его свои чуть не убили.
Зачем ему знать это? Пусть думает, что немцы…
Я был полон удали, очень доволен собой и потому дерзко тронул Алесю Буранову за рукав и сказал с отчаянной храбростью:
— А я знаю — вас зовут Алеся! Я вас с того дня помню, в Ветринке!
Алеся подняла на меня удивленные глаза, отражавшие падающую ракету.
— Ранен в пах, — деловито констатировал врач. — Крови много потерял?
— Не знаю, — крикнул я в ответ, взбираясь бегом на высотку.
Меня так и подмывало порисоваться перед Алесей — уж больно момент был геройский, — но нельзя было забывать о товарищах…
Бушевавший в селе пожар и разноцветные ракеты освещали высоту трепетным светом. В этом свете потное лицо Самсонова было то кроваво-красным, то мертвенно-бледным, даже зеленым. На дороге под густой березкой стояла наша «гробница». Мотор работал на больших оборотах. Кто-то выжимал из мотора столько шума, что мне опять пришлось кричать.
— Нас всех там перебьют!.. — кричал я Самсонову. — Это не бой, а пальба! Бросай туда красную ракету! Связного пошли к Дзюбе и Кухарченко.
— У меня только зеленые ракеты для сигнала о прекращении боя. И связного нет, — неохотно отвечал Самсонов. — Я последнего за машиной только что послал. А ты что кричишь? Почему вовремя не отошел от школы? А-а-а, безмозглые идиоты! За всех вас думать надо…
На секунду я почувствовал себя отомщенным, злорадно подумал: «Вот видишь теперь, что наделал, Наполеон хренов!» Но кто ответит за убитых и раненых?..
Он выпрямился вдруг, вскинул голову.
— Вот что! Связным посылаю тебя. Свяжись с Кухарченко. Передашь, чтобы немедленно брал волостное правление. Выполняй!
Я кинулся стремглав с холма, помчался напропалую по задворкам, перелетая через низкие плетни, перемахивая через заборчики, продираясь через садовые кусты, цепляясь в лопушнике, крапиве и репейнике, мимо бань, мимо дворовых построек, через канавы, рытвины, ямы… Хмельная радость этого сумасшедшего бега в непроглядной тьме, грохочущий рядом бой, только что обманутая смерть, — все это бросало вперед, навстречу риску.
— Стой! — заорал я, задыхаясь, вскидывая полуавтомат к плечу: вдоль плетня крался какой-то человек. — Стой! Два! Два!
— Не стреляй! Я свой! Четыре! Четыре! — ответил пропуском человек, выпрямляясь во весь свой огромный рост. По монументальной фигуре и по голосу я узнал помощника командира боевой группы Токарева.
— Где наши? Где Кухарченко? Где полицаи?
Снова согнувшись в три погибели, Токарев повернулся лицом к пожару.
— Тут где-то, волость атакует, а Гущин — школу… Вон где горит. Отбился я. У меня, понимаешь, куриная слепота, ничего в темноте не вижу…
— Куриная слепота? — закричал я охрипшим голосом. — Струсил? Бежим! Часы у старика в Радькове отнял, а в бой за тебя… — Не договорив, я выругался и понесся дальше.
Немногие уцелевшие оконные стекла тускло отражали красное зарево. Перестрелка шла где-то впереди, за пожаром. Подряд горело две или три хаты. Пробегая мимо них, я чуть не задохнулся от жара и дыма. Наполовину ослепнув, я чуть не сбил с ног разведчика Самарина. Он стоял в нерешительности с факелом у большой хаты, прочно сложенной из крупного леса.
— Жаль хоромину, из пятнадцати венцов кладена, — сказал он, — да ничего не поделаешь…
Он поднес факел к ставням…
В конце проулка я увидел Гущина, с колена стрелявшего из-за угла хаты по школе. Пять! — крикнул я.
— Один! Один! — ответили мне бойцы Гущина. — Ты откуда?
Партизаны поливали школу пулеметным и винтовочным огнем. До нее оставалось метров пятьдесят по ровной незащищенной поляне.
— Готовь гранаты! — заревел Гущин. Он был буен и весел. Всклокоченные, мокрые от пота волосы, расцвеченное пожаром, перемазанное сажей лицо с блестящими дорожками пота…
— Эй!. — Я кинулся к партизанам. — Кончай пальбу! Там Богданов!
— Брось! — не поверил Гущин. — Выходит, я со своим лучшим корешом Богдановым тут воюю? А Дзюба тем часом полицию лупцует и трофеи собирает? А я-то думаю — что они там, паршивцы, развопились? Кончай стрельбу! Кончай, говорят! А чего Степка по мне стреляет?
— Какой Степка! Это Дзюба с той стороны школы садит!
Гущин повесил над школой спасительную красную ракету.
Зарядил ракетницу — снова выстрелил. Крыша школы окрасилась алым светом. Волоча дымный хвост, ракета описала круглую дугу, рассыпалась, падая, на несколько мелких огней. Пальба разом смолкла. Слышно было — у школы кто-то кричал. До меня донеслись обрывки команд, ругань, смех.
