Под сапогами жирно и жадно чавкает болотная тина. Колючие упругие ветки бьют с размаха в лицо, запускают цепкие когти в одежду. За ноги цепляется осока. Вязкая грязь, студеные брызги в мутной, сырой мгле. Болотная жижа переливается за голенища, наполняет сапоги. Партизаны скучиваются в тесную толпу. С каждой секундой толпа ширится. Вот затрещали кусты, смутно зачернел в белесом тумане ствол пушки: «Ай да Киселев, ай да Баламут! Молодцы артиллеристы!» Слышится голос — негромкий, но задиристый:
— Начхать! Не брошу машину. «Никто нас не разлучит, лишь мать сыра земля»… — Болото бурлит под ногами Кухарченко, под колесами его мотоцикла.
В Кульшичах не переставая стучит пулемет. По звуку — наш, русский, станковый, скорострельный.
— Полицаи, мать их! Залезли к черту в пекло…
— Затягивается петля-то.
Говорим приглушенно, прислушиваемся к хлюпанию — еще кто-то идет.
— Свои… я… Сирота…
— Ну как там?
— Писаря Сахнова убили…
— Киселев молодец! С Баламутом пушку из-под огня вывез!
— А документы где?! Списки где отрядные?
— Я почем знаю? У Сахнова в портфеле были. Подводы л все там осталось, весь обоз, все хозяйство Блатова.
— Местным хана теперь, братцы! Списки к немцам попали. Семьям капут — это уж как пить дать.
— Федя Иваньков, из Рябиновки который, замертво упал. Хорошо хоть, что они ракеты над нами не сразу повесили, опоздали.
Булькает жидкое месиво. Выплывает из-за туч луна, предательски заливает все вокруг мягким матовым светом. Колышется, дрожит в ночном воздухе над болотом призрачная мутно-голубая пелена тумана. Потрескивают кустики, глухо звучат сдавленные волнением голоса:
— Что с пушками, капитан, делать будем?
— Не знаю, не знаю. Отстань!..
— Сымай, говорят, замок!
— Щелкунова, братва, никто не видал? Жалко Длинного, коли чего…
— Себя пожалей! Из-за них, из-за разведчиков, чуть всех не угробили!
— А ты не знаешь, так помалкивай. Полицаи Щелкунова дважды мимо пропустили, затаились. Это Козлов не догадался дома прочесать…
— Может, вдарим, капитан, по Кулыпичам? Чего зря снарядам пропадать?
— Как говорил Великий Комбинатор, свидание с теми, кто гонится за нами, не входит в наши планы…
— Затягивается петелька-то!
— А ты уж и нюни распустил!
— А тот полицай-пулеметчик в Кульшичах, братва! Может, он нарочно поверх голов садил, а?
— Скажешь тоже!
— С перепугу мазал!
— Пойди спроси его.
— Жаль, хлопцы, урожай-то герману оставлять…
— Начинается, хлопцы, блиц-дралапута-дралала!
— Эх, мне бы сапоги-скороходы! Да ковер-самолет!
— Сто с лишним человек насчитали. И полсотни нестроевиков. Это от всей бригады-то… От шестисот!
— Не хнычь! Рассеяли нас только, а не разбили. Отряхнемся и дальше пойдем.
— Только слава что командиры. Черта с два выиграешь с такими войну!
— С другими выиграем! Настоящих хватит.
— Самсонов-то — сразу «самкать» и «якать» перестал!..
— Где ж, Васёк, гармошка твоя? Отгулял, браток, отгармонил!
— Ну ты, помалкивай! А вот лапу сосать тебе придется — все на подводах осталось…
— Длинный! Щелкунов! Сукин ты сын! А мы думали, капут тебе! Видал я, как ты с лошадью грохнулся. Жив?!
— Меня на Ваганьковском будешь хоронить — лет эдак через полсотни, с музыкой.
— Где Козлов? Ведь он, гад, должен был дома разведать!..
— Затягивается, братцы, петелька-то!..
— Утри сопли! Вперед, к полному разгрому немецких оккупантов!
— Эй, Ванюшка! А ну, передай по рации, чтобы Гитлер отозвал своих собак!
Но пресные шутки не могут поднять настроение. В нашем лесу хозяйничают немцы; лагеря оставлены, брошены запасы боепитания и продовольствия; из-за просчета Самсонова, которого каратели застали врасплох, мы проиграли битву за урожай. Три отряда бригады — отряды Аксеныча, Дзюбы и Мордашкина — потеряли с нами связь. Смогут ли удержаться Аксеныч и Полевой в Хачинском лесу? От других отрядов осталось не больше половины их состава. Еще вчера люди уходили группами на задания. На обратном пути они столкнутся с карателями, станут прорываться в лес. Что будет с ними? Что будет с другими мелкими группами партизан, отбившимися во время сегодняшних боев от бригады? Нет, хорошо еще, что личное малодушие Самсонова помешало ему провести в жизнь свой сумасбродный план — стоять насмерть, драться за каждое дерево Хачинского леса. Издалека, по карте-двухкилометровке Самсонов неплохо командовал операциями, но как только инициатива перешла к немцам, когда он сам оказался в опасности, он растерялся и забыл свой план обороны Хачинского леса. И это спасло хачинских партизан: ведь они не задумываясь выполнили бы любой боевой приказ командира.
Самсонов сплоховал, опозорился, как только возникла действительная, неотложная потребность в уверенном и сильном командире. Первое же по-настоящему серьезное боевое испытание застало его врасплох. И он померк, сыграл труса, потерял голову на глазах у ждавших его сигнала партизан. Смелыми, стойкими были хачинские партизаны! Ведь пример труса-командира и таких трусов-помощников, как Козлов и Ефимов, мог вызвать эпидемию страха и растерянности. Но крепкая выдержка большинства командиров и бойцов спасла нас от разгрома.
