— Так-то вы цените мое доверие… Хорошо же!.. Это вам не пионерский отряд, а партизанский… Колесникова позорит советскую власть, а вы!.. Я хотел вас проверить. Ясно: налицо политическая незрелость, моральная неустойчивость… Временное большинство — это еще не коллектив! Да вам, соплякам, из пугача стрелять! Пеленки на вас, распашонки, слюнявчики надеть! Обойдусь… Собрание считаю закрытым.
Затем он посмотрел долгим взглядом на Щелкунова.
— Скажи, Щелкунов, — медленно проговорил он, — ты заезжал прошлой ночью в Кулыпичи?
— Да, — ответил Щелкунов, округлив глаза. — Вместе с Терентьевым и Шориным. А что?
— Ничего, скоро узнаешь, — сказал, зашагав к лагерю, Самсонов.
— Было ядро — и нет ядра! — сокрушенно проговорил Щелкунов, когда командиры скрылись за кустами. — Десять пальцев!.. Без них он как без рук…
— Было ли оно, это ядро? — усомнился Шорин и, провожая растерянным взглядом Аллу, добавил:
— Вот не думал, что она проголосует за расстрел подруги.
— Совсем было сбил меня с толку! — озадаченно заявил Боков.
— И меня тоже, — смущенно сказал Сазонов. — Всех собак на Надьку навесил!..
— Вот тебе и Алка!.. — в раздумье протянул Щелкунов. — Я вчера слышал, как она ревмя ревела. А сама недавно Надьку за Ваську ругала. Женская психология! Обе они Козлову глазки строили, обе норовили с Васькой в разведку попасть. Тут, брат, ревностью пахнет. Да нет, девка, она честная, только больно строгая… Не нравится мне это. Нашли место в коварство и любовь играть! Да и не нам с тобой, Колька, в этих амурах разбираться. Самсонов в одном прав — ведь всего три года назад мы с тобой не в партизанском, а в пионерском лагере заседали. Подумать только! А теперь на тебе — голосуй за расстрел товарища! Доскажи-ка лучше, — обратился он, тяжело вздохнув, к Бокову, — про Чернышевича.
Меня нисколько не удивило желание Щелкунова перевести разговор на другую тему. Все мы были подавлены происшедшим, не знали, что сказать друг другу. Да, дело кончилось «строгачом», но у всех осталось такое чувство, будто нас чуть не втянули в нехорошее, страшное дело.
Боков продолжал свой рассказ. На лесной дороге десантники Чернышевича напали из засады на роту карателей и наголову разбили ее. У Чернышевича тяжело ранили одного только десантника — Юрку Смирнова. Сразу же после засады, когда наши товарищи собирали трофеи, смертельно раненный немец швырнул под ноги десантникам связку гранат. Один из десантников бросился в сторону, закричал, другой растерянно оглядывался, не понимая еще, что произошло. Чернышевич и его заместитель Бажуков завороженно смотрели на связку. Семь гранат… Гибель всей группы казалась неизбежной. В последнее, страшное мгновение командир десантной группы, лейтенант Чернышевич бросился на гранаты, накрыл их телом…
Боков умолк. Потом некстати добавил:
— Пора обедать…
— Вот как умирают наши десантники! — сказал сдавленным голосом Щелкунов. — Вот какие командиры у десантников, а Самсонов… Надя… И ты, Васька, со своим обедом!..
Он резко повернулся и слепо зашагал в лес.
А вечером потрясенный отряд узнал о новом приказе капитана: десантники Щелкунов, Терентьев и Шорин арестованы за ограбление десятка дворов в Кулыпичах. Дочиста ограблена вдова расстрелянного немцами нашего связного Бородача, семья Г аврюхина.
Все арестованные в один голос отрицают свою вину. При обыске их личных вещей не обнаружено награбленного. Но капитан — он лично ведет следствие — установил, что в ночь грабежа никакие другие партизаны в Кулыпичи не заезжали.
Даже Боков заявил:
— За такие дела я родного брата расстреляю.
— Вы куда? — завистливо спрашивает нас часовой Саша Покатило.
— На волю! — восклицает Баламут. — В пампасы!
На телеге приятно пахнет дегтем и сеном, но хотя «аллея смерти» осталась позади, ноздри все еще забивает смрадный прилипчивый запах тления и кажется, что по обеим сторонам Хачинского шляха еще мелькают в зелени зловещие желтые пятна могил. Дорогу от Городища до первого поста у нас не случайно зовут, с легкой руки острослова Ефимова, «аллеей смерти»: там обрели вечный покой многие, схваченные партизанами за лесом и доставленные в лагерь, сторонники «нового порядка».
Осталась позади и прогалина, слева от «аллеи смерти», на которой состоялось вчера собрание «ядра» отряда. Я отгоняю от себя это воспоминание — с утра у меня чудесное настроение, не хочется портить его. Мы разошлись с командиром, зато отстояли Надю… А потом это дьявольское недоразумение с Щелкуновым, Терентьевым и Шориным. Ни за что не поверю, что они грабили, скоро наверняка установят их невиновность. Самсонов готовит сегодня очную ставку в Кулыпичах.
Чудесное утро, небо безоблачно, и сейчас я хочу думать только о хорошем — о воле, о пампасах и о том, например, что я в первый раз почти за целый месяц еду в баню. Разве это не великолепно?
