Я снова увидел Георгиевские кресты начальника полиции. Ведь он был когда-то храбрым русским солдатом и кресты, быть может, получил в германскую... Пусть бы уже принял он смерть от кого-нибудь похрабрей Перцова... Впрочем, какая разница!..
Я заставил себя вспомнить Красницу, Минодору и ее деда и исступленный крик над пепелищем: «Будь они прокляты, прокляты, прокляты!..»
Оттолкнув Перцова, я снял с убитого кобуру с наганом. Наган старый, «императорского завода», но отличной сохранности. Двадцать лет бережно хранил его бывший беляк-фельдфебель, ждал своего часа...
По команде Кухарченко по селу рассыпались приезжие «полицаи». Они бегали по улицам, тыча под стрехи полицейских домов пылающие пучки соломы. Кругом горели дома фашистских прислужников, занималась соломо-глиняная кровля сараев. Село заволокло дымом. По улицам летели клочья горящей соломы, снопы трещавших искр. Было жарко, было трудно дышать.
Аксеныч схватил Кухарченко за руку.
— Зачем хаты жечь? Спасай людей!..
Кухарченко вырвался:
— Приказ Самсонова! Зуб за зуб!..
Аксеныч и партизаны выводили из хат женщин, стариков, детей.
А на «гробнице» во весь рост стоял освобожденный партизан. По грязным щекам его, по синякам и ссадинам текли слезы.
— Магу и волшебнику общественно-партизанского питания пламенный привет! — Баламут подошел к костру, ведя за собой вчерашнего пленника полиции Церковного Осовца. — Ничего не поделаешь, шеф, наш пленный партизан опять проголодался. А ну распорядись-ка, стряпуха, а то не стану тебе чинить сапоги! — Он покровительственно похлопал смущенного парня по плечу. Парень переоделся уже в старомодный неглаженый костюм, от которого за версту несло специфическим довоенным запахом — запахом нафталина. Он уже успел умыться и побриться. — Не робей, кореш. Мы тут живем как у Христа за пазухой, у Гитлера за пазухой,— поправился Баламут.
— Как фамилия-то твоя? — спросил парня Баженов.
— Верзун моя фамилия,— проговорил парень с натянутой улыбкой. — Вы, кажется, тоже там были?
— Точно,— подтвердил Баженов. — Только у нас тут все на «ты». А вот «офицер» вчерашний.
Верзун с изумлением уставился на меня. По глазам было ясно — не поверил
Баженову.
— Десантник он,— добавил повар,— из Москвы.
Верзун еще шире раскрыл глаза.
— Верзун, оказывается, лейтенант,— сообщил нам Баламут,— командир стрелкового взвода. Кончил училище, на фронте воевал день, целый час героически сдерживал натиск противника под Харьковом. Потом в плен попал. Из плена бежал. Приймаком стал. Из приймаков бежал — в партизаны попал...
— Что это за партизаны около Церковного Осовца объявились? — обратился к
Верзуну Баженов.
Повар подал Верзуну котелок вчерашнего супа, здоровенный ломоть хлеба, и парень немедленно накинулся на еду. Баламуту шеф сунул разбитые сапоги.
— Три дня бедолагу голодом морили,— сказал Баламут, разглядывая подошву сапога. — Да и в лесу он не антрекотом питался, а по ночам на пустом брюхе, сердечный, за картошкой сырой ползал.
— Ты про отряд его расскажи...
— Какой там отряд! — махнул сапогом Баламут. — Их всего пятеро. Приймачили в одной деревне, наскребли оружие кой-какое и в лес махнули. Только вот Верзуну не повезло — потерял по дороге наган, из-за пояса выронил. А у них всего два нагана было. Кореши, конечно, с глаз его долой погнали. Без оружия, мол, не возвращайся. Вот он в лесу днем и ночью рыскал-рыскал и на полицаев нарвался.
— А командиром у вас кто? — спросил Верзуна Баженов.
— Старший лейтенант Фролов,— ответил с набитым ртом Верзун. — Я вчера с самим товарищем Самсоновым говорил. Капитан послал связных к Фролову и ребят наших в отряд к себе берет.
— Когда цирюльню откроешь? — спросил, вставая, Баженов Баламута. У Баламута, этого мастера на все руки — наводчика орудия, сапожника и партизанского затейника, гармониста, певца и плясуна,— открылся новый талант — парикмахерский!
— Айн момент, Черный! — ответил тот. — Вот только его поварскому высокоблагородию для блата сапоги подобью!.. Пойдем, Черный, я тебе про Церковный Осовец расскажу. Самый критический момент для меня был — это когда узнал я одного полицая — он меня зимой раз задержал...
«Самый критический момент»,— сказал Баламут. У меня тоже был какой-то критический момент. Что же это было? Крест! Крест! Генриха Зааля! Я натянул штаны, мундир, намотал портянки...
— Я на двоих завтрак возьму! — крикнул мне Баженов. — У тебя ложка есть?
Я завернул в шалаш разведчиков.
— Пора вставать, Иванов. Лови! — Я бросил ему обмундирование оберштурмфюрера.
— Не запачкал? — зевая, подозрительно спросил Иванов.
У штабного шалаша я увидел Ефимова.
— А я тебя ищу! — крикнул я ему. — Большое тебе спасибо! Удружил, называется...
— Что-нибудь случилось?
— Ты какой мне крест дал?
— Железный.
— Железный! А что на нем написано?
Я передал ему крест. Ефимов приподнял брови...
— Латинская буква «W» и дата «1914». Вероятно, год учреждения.
