Но я тут же успокаиваюсь: теперь, когда я видел в наш последний день в Хачинском лесу поверженного Самсонова, я знаю, на чьей стороне будет скоро победа. Нет, бригада не погибла, бригада рассыпалась, как сноп со слабой перевязью. Перевязь оказалась рваной — это дело рук Самсонова. Он взял чересчур круто и туго. И перевязь порвалась. Но колосья не пропадут. Колосья пойдут в новые снопы. Перемелется — мука будет...
Но пока Самсонов взялся за карандаш и блокнот, строчит клеветническую радиограмму-«молнию».
Боков стоит поодаль, наблюдает с недоброй усмешкой за Самсоновым. Нет, Вася
Боков совсем не такой рохля, каким мы раньше представляли его себе!
— Слушай,— говорю я ему,— ты понимаешь, что он этой «молнией» вполне может пепел сделать из наших товарищей?!
— Не выйдет этот номер у нашего громовержца, Витя! — спокойно отвечает Боков, с минуту пристально поглядев на меня, и огорошивает меня неожиданным сообщением: — Сработает наш громоотвод! По рации шестьсот двадцатого отряда мы с Самариным и Полевым просили Москву прислать представителя нашей части, чтобы разобраться в делах Самсонова. Об этом пока молчок! Пусть пока мечет гром и молнию! Скоро мы по-новому заживем.
Когда я встретился с 620-м отрядом, я подумал, что встреча наших отрядов похожа на встречу двух кораблей в открытом море. Почему же не пришло мне в голову, черт меня совсем побери, что если у одного корабля сошел с ума капитан, если подмял он под себя радиста, то надо воспользоваться радиостанцией другого корабля? Да потому, конечно, что Самарин, Полевой — лучшие наши люди — действовали сообща, единым фронтом!
Боков отводит Щелкунова, Барашкова и меня в сторону.
— Видали,— спрашивает он нас,— как оскандалился Самсонов третьего сентября? Да, не повезло нам, ребята! Когда Киселев и Бурмистров прилетели месяц назад, они рассказывали — другие командиры групп вполне оправдали доверие командования — один Чернышевич что стоит! Наши десантники делают большие дела под Витебском и Полоцком, под Бобруйском и Минском... Хочу я рассказать вам один случай. Ходил я зимой через фронт с одним командиром из новеньких — Смирновым. Проводник наш, из местных, сбежал в первую же ночь, Смирнов спаниковал и решил обратно через фронт деру дать. Тогда вся наша группа взяла да отстранила труса от командования, а на его место назначила Володю Прохорова. Выполнили задание, вернулись в часть, и командир части одобрил наше решение — молодцы, говорит!
Боков оглядел нас всех, улыбнулся печально:
— Случай этот не ложь, и в нем намек, добрым молодцам урок. И в первую голову — мне урок. Тяжелая вина на мне. Какая? Да я себе теперь никогда не прощу, что без боя отошел от руководства, уступил свое место таким типам, как Ефимов и Кухарченко. И все потому, что не считал себя вправе бороться с командиром. Моя хата с краю, ничего не знаю... Хотел я умыть руки, а глядь, они не только грязные, но и в крови...
— Постой, куда это радист едет с Кухарченко и Гущиным?
— Далеко? — окликаю их я.
— В ближнюю веску, полицаев потрошить,— отвечает с подводы Кухарченко. — И вот радиста думаем подкормить. Изголодался, бедняга. Один он у нас, сердешный...
— А рация как же?
— Рация у Токарева,— Кухарченко остановил подводу. Что носы повесили? Через недельку в Москве пировать будем. Посмеяться хотите? Вот газетку почитайте... — Кухарченко бросает мне сложенную в трубку газету. — Самарин из родных хачинских краев доставил... Читай вслух! Не захочешь — захохочешь!
Я подхожу к Студеникину, шепчу ему:
— Не смей передавать эту радиограмму Самсонова, слышишь!
Радист хмурится и неохотно отвечает:
— Ты уж третий мне это говоришь!
Щелкунов развертывает на ходу газету «Голос вёски» — «Голос деревни».
В газете под жирными заголовками — оперативная сводка карателей. Немцы бахвалятся разгромом хачинских партизан, приводят сногсшибательные цифры, все в сотнях и тысячах: тысячи сдавшихся в плен, сотни убитых, сотни захваченных автоматов и пулеметов, три автомашины, десятки разгромленных бандитских гнезд, склад с боеприпасами...
