Они выпили, крякнули, закусили. «Вот сейчас самое то», – подумал Дубцов.
– Послушай, Ваня, вот ты все философствуешь, рассуждаешь, а почему, к примеру, на работу забил последнее время?
– Дак ты, Коля, тоже не стахановец, как я погляжу. И Голицын не Кривонос, и Ленка не Паша Ангелина. Все мы с приходом нового руководства к работе поостыли. Вопрос только в том, а почему? Почему простые люди должны страдать, Коля, из-за того, что тебе не нравится лысина нового начальника?
– Да что ты, Иван, к лысине этой прицепился? Меня не плешь раздражает, а фальшь. Мастырок не люблю. Мне либо серебряный, либо золотой. Посеребренных и позолоченных не люблю. Многих «звезд», прости господи, матери после роддома без париков видели. Сошел с эстрады, умойся, выйди из образа, самим собой стань. Так нет, всю жизнь в образе. Тошнит уже от лицедейства фарисейского. Немного ведь, Ваня, хочу. Чтобы мужики на мужиков похожи были, а бабы на баб! Ведь не свободные мы художники, Ваня. Мы псы государевы. Мы в особых приказах работаем. Мы и устать можем, и ошибиться. Вот тут и важно, чтобы Потапов был, а не Марчук. Чтобы не карьерный молокосос с чистоплюйскими выходками, а старый мудрый лис. Давай, Ваня, еще по одной за здоровье всех честных и бедных ментов выпьем.
Они выпили, обнялись и затянули свою любимую ментовскую колыбельную.
Чем ниже опускалась Лена, тем выше взлетал Антон. Все в этой женщине было великолепно. Ее красота, ее обаяние, ее ум, ее чувство юмора, чувство меры и ее чувства, меры и границ не знавшие, – все в ней было не от мира сего. Чем больше она открывалась, тем большей загадкой становилась.
Победить ее было немыслимо. Проиграть ей было счастьем. Вот и сейчас она будто бы вдувала в него какую-то нездешнюю радость. Любое прикосновение ее губ и языка посылало по телу Антона электрические мощнейшие заряды. Пока ее рот, этот концерн, выпускающий счастье, не выпускал Антона из своего тепла, Антон думал, что все лучшее в его жизни уже происходит. Но стоило этой рыжей язычнице сесть сверху, и Антон узнавал все прелести амазонского матриархата.
Взмыленная после смертельной скачки, упавшая сверху и засыпавшая его блаженную улыбку мокрыми рыжими волосами, она через минуту снова спускалась по нему, как по склону, вниз, и он снова выл и стонал от счастья. Щедрая без остатка, сильная и неутомимая, она готова была ласкать его бесконечно.
– Я сейчас кровью буду кончать, – взмолился Антон. – Давай хоть часок поспим. О часе сна и о стакане сметаны я мечтаю, как евнух о фаллоимитаторе.
– Экий ты капризный, Антон. Небось прежних своих телок ублажал побольше, чем несчастную, опостылевшую жену.
– Лена! Ты видела фильм «Если невиновен, отпусти»?
– Антон! Я видела фильм «Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли?»
– Так что, до старости лет я ни разу не высплюсь?!
– А ты что, хочешь спать?!
– Если честно, то да. Ну хоть часик.
– Нет проблем. Хоть два, – сказала щедрая Лена и, обидевшись, повернулась к нему спиной. Это была провокация.
Антон сам не понял, как его имидж встал, задымился и резко вошел в Лену. И все повторилось снова.
Чудны и неисповедимы дела твои, Господи. Осанна!
С последним черным ангелом, взлетевшим и застывшим на ограде маминой могилы, Лена как бы преобразилась. Любовь к Антону закончилась замужеством. Замужество оказалось очень любопытным институтом. Это только в браке чувства притупляются и размываются бытом. В супружестве они, наоборот, крепнут и трансформируются в нечто могучее и интересное. В нечто такое, что делает каждый совместно прожитый день прожитым во имя и на благо близкого и родного для тебя человека. Лена не боялась любить. Она боялась потерять!
