Кричу что-то, размахиваю парабеллумом. Из-за жидкого, в три ветки, придорожного кустика выглядывает посеревшее лицо Гущина. Выпускаю всю обойму, восемь патронов, по вишневому кустарнику, из которого стреляют полицаи. Над головой взвизгивают и рвутся разрывные. Падают хлопья бересты, кружась, опускаются листья.
– Обходят! – кричат сзади.
Отстреливаясь, по-рачьи отползаем вдоль кювета, от березы к березе. Трусы! Их больше сотни, а нас всего пятеро. А они испугались нашего огня. Лешкиного автомата, пулемета Баженова. Они боятся высунуть нос из кустарника, они уже не бьют по цели. Их руки дрожат, они мажут, мажут!.. Вояки! Стоило им посадить в кювет пулеметчика, и никто из нас не ушел бы живым из ловушки!
Слева по огородам перебегают и ложатся фигурки полицаев. Их не разглядеть – солнце бьет прямо в глаза. Обходят!
Метров триста на животе по заросшему травой кювету, стремительный бросок – и я наконец в лесу. За деревьями стоят друзья, вдали виднеется зеленый борт «гробницы». Перцов с ужасом взглядывает мне в глаза. Кухарченко встречает злобным взглядом.
– У-у-у! Ультиматумщик! – рычит он. – Даже очки на память полицаям оставил.
Гущин, Баламут, Баженов – все целые и невредимые – стоят тут же, шумно отряхиваясь…
– Майн готт! Вот теперь и я понял, что немец перед смертью чувствует, когда на нашу засаду натыкается! – говорит не своим голосом Баламут, раз в жизни с трудом подбирая слова. – Я уж думал – труба нам!
У него – темные круги под мышками, френч прилип к спине, словно он только что километров двадцать оттопал.
– Не получилось… – пробормотал Гущин, прислушиваясь к пальбе. – На двадцать шагов, гады, подпустили… По-моему, они нарочно поверху били, а вдруг мы все-таки немцы!
Стрельба смолкла. По-прежнему мирно мреет воздух над пажитями.
Кухарченко сорвался вдруг с места и побежал к «гробнице». Яростно взревел мотор. Мы выбежали на шлях, но на том месте, где стояла «гробница», только клубилась пыль и пахло бензином. Машина уносилась с шумом и треском… Вот она вылетела из лесу и понеслась к Перекладовичам. На вершине холма «гробница» круто развернулась и стала. Кухарченко выскочил из кабины, перелетел через борт и согнулся над установленным у заднего борта на треножнике «Дегтяревым скорострельным», нажал на гашетку. Над селом заметались стрижи, тяжело хлопая крыльями, устремился прочь аист. Кухарченко прочесал вишневый кустарник, и ответная стрельба разом смолкла.
– Шпарь вон по тому дому с железной крышей! – закричал Баженов. – Там волостное правление!
Над домом взвились галки, вороны, грачи, показался дымок – почти вся лента в «Дегтяреве» была набита красноносыми зажигательными патронами.
– Жарь, Кухарченко! – завопил хозяин «Дегтярева скорострельного» Евсеенко, выбегая с остальными лжеполицаями на опушку.
Кухарченко не успокоился и тогда, когда кончилась пулеметная лента, вскочив на ноги, он открыл рот и не закрывал его до тех пор, пока не высказал, успешно покрывая шум мотора, свое мнение о перекладовичской полиции. А выражался он так метко и образно, что ему позавидовал даже сам Баламут, ругавшийся так, как может ругаться лишь партизанский сапожник.
Дымок, робко курившийся вначале над домом волостного правления, взвился вдруг черным снопом и рассыпался дождем огненных искр. Сразу в нескольких местах высоко взметнулись рваные полотнища бледно-желтого на солнце пламени.
– По местам! – гаркнул Кухарченко.
– Ну, командующий, теперь куда? – спросил Баламут, перегнувшись через борт к открытому окну кабины.
– Там видно будет, – неопределенно ответил Кухарченко и рванул с места «гробницу».
– Держись, хлопцы! – крикнул Баламут, втянутый нами обратно в кузов. – Лешка-атаман разошелся! Даешь пятую партизанскую скорость!
Я оглянулся, когда «гробница» въезжала в перелесок. Огонь скручивал железные листы на крыше волостного правления, чуть не до облаков поднимался дым…
Мчались пустынными проселками.
По дороге разгорелся спор: каждый объяснял неудачу по-своему. Баламут уверял, что полицаи снеслись с Могилевом по телефону – он успел заметить в селе телеграфные столбы. Баженов считал, что нас выдал неумело составленный ультиматум. Аксеныч клялся, что видел среди полицаев серо-голубые фигурки немецких солдат…
– И куда гонит? – вздохнул Жариков. – Боится, верно, что война вот-вот кончится. Лешке-атаману бы на торпедном катере носиться.
На крыше кабины – ручник, через задний борт смотрит «Дегтярев скорострельный». Пулеметчики все чаще и тревожнее поглядывали по сторонам. Хачинский лес остался далеко позади. Кругом простирались враждебно пугающее голое поле, луга с длинными валами скошенной травы. Вдали виднелись там и сям вески – горстка крытых грязно-желтой соломой темно-серых четырехстенок, гумна, клуни, редкие баньки, колодезный журавль…
