Страшный суд… Мы знаем, что дело наше правое. Мы отчаянно, изо всех сил отстаиваем свою правоту, но судьба наша решается там, в излучине Дона, на Кавказе, за тридевять оккупированных земель. Что такое сотня-другая убитых нами фрицев, когда Красная Армия убила уже миллионы гитлеровцев, а они рвутся на восток, идут через трупы! Пока что чаша весов склоняется в пользу врага… А на другой чаше весов – судьба нашего народа, нашей Родины, судьба родины коммунизма, судьба занимающейся над миром зари…
– Панике не поддаваться. Какие бы испытания ни ждали нас…
Так и подмывает немедленно, сию минуту кинуться стремглав на шоссе, на «железку», резать, рвать зубами, стрелять до последнего патрона. Не это ли чувство бросало севастопольских моряков с гранатами под немецкие танки?.. Что там в Москве? Что думают наши генералы? Что делает Сталин?
– Судьба отчизны решается не только между Доном и Волгой. Она решается и здесь, на Могилевском шоссе, на железных дорогах, в гарнизонах врага. Мы немало сделали. За два месяца – около десяти эшелонов, почти сотня машин… А разведка!.. Но враг занес нож над сердцем нашей Родины… Мы должны отрубить руку, держащую этот нож. Мы должны обескровить гитлеровского спрута. К оружию, партизаны! Пулей и толом обескровим фашистского осьминога, разбухшего от крови наших людей – людей Белоруссии и Украины, детей Красницы и Ветринки!
Молчали партизаны. Над Хачинским лесом – безоблачное, безветренное небо. Птичьи песни за ленивым шуршанием листвы. Золотые брызги на листьях. И клокотанье горячей крови в жилах, жаркое биение сердца…
Когда-нибудь после победы люди будут читать книги о войне, будут слушать рассказы о том чувстве страха и надежды, что переживали мы в эти горькие для Родины дни. Поймут ли они нас? Ведь исход борьбы и путь к нашей победе будет им известен наперед!..
Заминированную тишину взорвал веселый голос Кухарченко:
– Иди, иди сюда, браток! – Он тащил за собой обливавшегося потом долговязого парня, со значком «Ворошиловский стрелок» и длинной французской винтовкой Лебеля на толстой белой бечевке вместо ремня. – Вот. От Мордашкина. Самолично видел этого… как его… восьминога. К лесу ползет, спрашивает дорогу к нам.
– Из Ветринского я, – выпалил парень. – Мне командир нужен, сам товарищ Самсонов…
– Я Самсонов, – встал командир.
При виде знаменитого командира хачинских партизан парень смутился еще сильней.
– Докладывай!
– Каратели! Мы на операцию ездили, наших окружили на мельнице, убивают… Полицаи занимают все села вокруг – Кузьковичи, Следюки, Грудиновку, Ветринку…
Лицо Самсонова одеревенело.
– Дальше! – подгонял он нетерпеливо.
– Мордашкин ждет приказа. Говорят, что каратели хотят окружить нас.
– К оружию, партизаны! – зычно, с пафосом, воскликнул Кухарченко, гаерски пародируя манеру речи и голос Самсонова.
– Командиры, ко мне! – звонко крикнул Самсонов. Затягивая на себе ремни, он отдавал приказания: – Отряды Курпоченко, Мордашкина и Фролова обороняют западные подступы к лесу, Дабуже, Смолину, Бовки… Богданов, вели коня мне… Карту, Ефимов! Я с Дзюбой стану на восточной окраине – Александрово, Хачинка, Кульшичи… Сообщать мне обстановку каждые пятнадцать минут. Чтобы со всей самоотверженностью… Кто отступит без приказа – расстреляю…
Связные бросаются к велосипедам и коням.
– Выступать немедленно. Батарея готова?
– По-моему, – лениво проговорил Ефимов, прикуривая у Кухарченко, – тревога ложная. Зря паникует Мордашкин. Случайную стычку с противником обращает в начало карательной экспедиции. Немцам пока не до нас.
– Откуда у тебя такая уверенность? – раздраженно спрашивает Самсонов.
– По моим данным, – отвечает новый начальник разведки, – комендант Могилева только еще просит генерального комиссара Кубе расправиться с нами…
– Отряд построен, Иваныч, – докладывает Кухарченко. – Эй, Иванов! Осьминога поедешь с нами давить?
– Не «Иванов», а «старший лейтенант Суворов», – нахохлился начштаба. – Мне тут один приказик надо составить. Я в лагере за командира останусь. Ну чего ржешь? Мне «Центр» такие указания дал – в драку не ввязываться, беречь себя для агентурной работы.
– Ишь фон-барон какой! А нам никто указания не давал Иванова защищать!
– Товарищ командир боевой группы! Я попрошу… при подчиненных…
– Вольно, вольно! – холодно улыбается Кухарченко. – Хватит фордыбачиться, крыса лагерная, шалашовка в портках!
– Командиры! По местам! – кричит Самсонов.
– Извольте коня! – говорит Блатов, подводя белого аргамака к Самсонову. – У меня завсегда все хозяйство в струне.
Ко мне несмело подошел связной Ветринского отряда:
– А я вас знаю! – Парень улыбнулся застенчиво. – Вы нас с отцом тогда в отряд брали… Из Ветринки мы, Котиковы, со стеклозавода «Ильич». Не забыли? Я уже почти два месяца в партизанах.
– Нравится, Кастусь?
