Что заставило тебя пойти против власти, сделавшей тебя человеком, спрашивали эти глаза, против власти, вознесшей тебя над такими, как мы, простыми тружениками? Трусость? Корысть? Привычка к хорошей жизни? Значит, и в советское время работал ты за блага, а не за совесть? Разве может смерть твоя искупить твое преступление перед нами? Это мы сделали тебя тем, чем ты был, а ты обманул нас, надругался над нашим доверием. Так-то отплатил ты свой долг перед нами – твоим народом?
– А еще в шляпе! Небось жирный оклад, паразит, загребал до войны, – проговорил честный сребролюбец Сандрак.
– Бифштексы, ростбифы, – усмехнулся Боков.
И в этих словах прозвучало непоколебимое убеждение простого человека: чем больше получал ты от страны в мирное время, тем больше должна быть отдача твоя на войне. А нет, так тем тяжелее ты должен быть наказан. Вот Сандрак и товарищи его, вот такие простые люди делали революцию, сражались в Гражданку, строили страну по кирпичику и защищают ее, не щадя жизни, сейчас. А такие, как ты, умели ладить с начальством, делали карьеру, примазывались и присасывались к нам, лебезили перед высшими, помыкали низшими. Ты сорняк, оттягивавший на себя животворные соки!
Ни пощады, ни тени сочувствия не нашел предатель в неумолимых глазах партизан. И он понял – это конец.
Подошел к толпе распаренный повар в фартуке, с половником. Поглядел, сплюнул и сказал буднично и беспощадно:
– Кончайте, ребята! Суп стынет. Мировецкий, с бараниной!..
Вечером я снова встретил Щелкунова на кухне. Он был мрачен и неразговорчив, плохо, нехотя ел. Задумываясь, переставал жевать и сидел, бессмысленно глядя в котелок с картофельным супом.
– Не отставай, а то все слопаю! – предупредил я его.
Он сунул ложку за голенище, царапнул острым, пытливым взглядом:
– Никому не скажешь? – Он понизил голос и, не сводя глаз с Самсонова, погруженного в изучение висевшей на дереве школьной карты Советского Союза, прошептал: – Ездил утром в Пчельню. Расспросил людей о Кузенкове. И знаешь, ничего плохого о нем они сказать не могли. Одна связная там бывшая Богомаза расплакалась, не понимает, за что мы его, а я ничего объяснить не могу. Голова ходуном! О Кузенкове говорит, что после гибели Богомаза к нему зачастил какой-то партизан из леса, куда-то ходили они вместе, а потом пришел Кузенков однажды страшно расстроенный и белый как снег и сказал связной, что он, дескать, в Могилев поедет. Она так поняла, что он хотел подпольщикам о гибели Богомаза сообщить. Но в тот вечер, Витя, он сначала прибежал в наш лагерь, а мы его… Конечно, я выполнял приказ, но я… я не могу понять, за что я убил Кузенкова!
«Кто-то был связан с Кузенковым? – спрашиваю я себя. – Не Покатило ли?»
Самсонов оторвался от карты, прислушался к девичьему смеху, доносившемуся из шалашей санчасти, и, одернув гимнастерку, повернул туда, припадая на ушибленную ногу. Щелкунов проводил его изумленным, ненавидящим и одновременно просительным взглядом, словно призывал его все объяснить, успокоить…
– Жора! – капризным голосом позвала Ольга из штабного шалаша.
– Иду, иду! – крикнул Самсонов. – Ефимов собрался? Баня остынет…
– Кузенков!.. – пробормотал Владимир. – Камнем лег ты у меня на сердце.
Я провел языком по пересохшему нёбу. Самсонов убил Кузенкова за то, что Кузенков не поверил в клевету, не поверил, что Богомаз изменник, потому что Кузенков выяснил каким-то образом, возможно, кто убил Богомаза. Но я не могу открыть Щелкунову глаза на правду. Он слишком горяч, он испортит все дело. Он погибнет, как Кузенков. Или убьет Самсонова. Тогда Володьку растерзают наши партизаны. Ведь они верят в командира – видят в нем посланца Большой земли, ничего не знают о его преступлениях.
– Что воды в рот набрал? – в смятении спросил Щелкунов. – Говори! Что ты знаешь? Я и Самсонова спрошу…
– Ничего я не знаю. – Так тяжело прятать, скрывать, таиться от друга. – Одно скажу: в расстрелах этих семь раз отмерь. Ты расскажешь обо всем на Большой земле. А к Самсонову не приставай – пусть лучше Самсонов на Большой земле объяснит, почему он убил Кузенкова.
В лесной вечерней полутьме Щелкунов долго и пристально смотрел мне в глаза.
– Ладно, – сказал он, тяжко вздохнув. – А коли я не доживу, ты расскажешь. Обязательно. Обещаешь? Эх, видно, навсегда застрял у меня в ушах его крик: «За что?!»
Ночью нас разбудила длинная автоматная очередь. Богданов, спавший рядом со мной в шалаше, заворочался. В темноте зашевелились партизаны нашей группы.
– Какой там… палит в лагере? – пробормотал Богданов, выбираясь из шалаша. – Ну, я его… – Минуты через две он вернулся и сообщил: – Начальство куражится. Капитан, Ефимов и Суворов из Александрова на машине приехали. Часовой, раззява, дрыхал на посту. Местный, из Смолицы, кажись. Порядки наши плохо знает, да и не спал прошлую ночь. Они его пристрелили по пьяной лавочке. Не проснулся даже…
Никто не сказал ни слова.
Богданов улегся, шепнув мне на ухо:
