Пугавшая меня поначалу трофейная лихорадка не стала эпидемией. Только чистоплюй мог назвать партизанский способ добывания оружия и обмундирования мародерством… Трофеи – главный, подчас единственный источник вооружения и обмундирования. Часы тоже нужны каждому, а если кое-кто и носит по несколько штук часов, то делается это для шику, носят часы как медали. Их наличие говорит о том, что их обладатель – человек отважный, первым выбегающий на шоссе из засады, первым врывающийся в гарнизон. Партизаны с легким сердцем теряют свои трофеи, бросают их, дарят друзьям, раздают в деревнях, меняют на жратву и почти все любят «смахивать» свои трофеи на чужие. «Смахивание» – увлекательная игра. После удачной крупной операции то у одного, то у другого шалаша образуются группки партизан. Не смолкает смех. «Смахнем не глядя» – и вот двое зажимают в кулаке свои часы, потом передают друг другу, рассматривают. И часто один, визжа от смеха, потрясая серебряными часами, хватается за живот, другой ошарашенно ухмыляется, обнаружив в руке компас, винтовочный патрон или еловую шишку. Партизанский кодекс чести запрещает показывать в таких случаях свою обиду. Презрение к «барахлу» доходит до того, что многие, подобно Щелкунову, стреляют по мишеням – «анкерам» и «цилиндрам». Часы – самый ходкий товар. Деньги ничего не стоят. На них только в карты играть, да и то не взаправду, а понарошку – что на них купишь? Только автомат вот ни за какие часы не купишь…
– Куда это Гущин с минерами отправляется? – спросил вдруг Самарин.
Я увидел, приподнявшись, привычную сценку: группа партизан выезжает на операцию. Пустые подводы. Рядом шагают «в полном боевом» десяток партизан. Схлынет на минуту лагерный шум, и каждый смутно чувствует торжественность этой минуты – друзья уходят на задание. Отдыхающие под деревьями поднимают головы; останавливается санитарка, шагающая с ведром к реке; партизан, колющий на кухне дрова, опускает колун, вытирает кистью лоб. Редкие реплики звучат громко, чуть-чуть натянуто…
– Не забудь, Васька, табачку прихватить, ежели попадется! И лезвий для бритья!
– Далече, хлопцы? Гляди, тезка, не накройся там, в моем плаще-то!
– Автопарк пополнять пойдем. За новой машиной. И полицаев потрошить.
– Смотрите коней своих немцам не оставьте!
– Гаврюх! Гуталин, может, попадется – сапоги совсем залубенели!
– Эй, Киселев! Гроза немецких оккупантов! Сапоги каши просят…
– Карты не мешай, доиграем вечером. Запомни, трефа – козыри!..
– Может, парабел, Черный, достанешь? Я тебе «Омегу» дам за него. Идет?
Как всегда, среди провожающих и врач наш Никитич:
– Ребята! Христом Богом… Не забудьте, ежели попадутся… Насчет медикаментов…
– …перевязочный материал, инструменты!.. – подхватывают ребята. – Не забудем, Никитич.
– Обещали, подлецы, десять бочек арестантов, а что привезли? Пять наборов ветеринарных инструментов, три – акушерских!..
За деревьями долго не замирает гогот…
Ушли… Ушли Сазонов, Шорин, Терентьев, ушел пулеметчик Баженов, не доигравший партии в «тысячу»… И остановившийся на миг лагерный механизм снова заработал полным ходом.
Самарин вдруг посмотрел мне в глаза и сказал:
– Ты шпионку в Рябиновке расстрелял?
Я похолодел:
– Да, я.
– Правильно сделал, Витя. Мы не допустили бы ошибки в таком деле.
– «Мы»? – переспросил я. – Кто это «мы»?
– Коммунисты, – ответил Самарин, – твои старшие товарищи. В отрядах у нас много верных друзей. В дальнейшем всегда советуйся с нами. Идет, дружище?
– Идет! – ответил я и горячо и порывисто пожал руку Самарина.
Много верных друзей!.. А еще недавно я невольно смотрел на всех с недоверием и подозрением, томился в одиночестве. Так продолжал я прозревать… Я и прежде не был слепым, но мир мой был миром дальтоника: я различал только два цвета – белый и черный, видел только светлое и темное. Мир представлялся мне двухмерным и плоскостным, без глубины и перспективы, как детский рисунок. Потом оглушили, ослепили меня грозные, почти невыносимые испытания. Что удивительного в том, что я надел поначалу черные очки? Удивительно другое – как быстро с помощью друзей удалось сбросить их! И вот мир широко раздвинул передо мной горизонты, стал объемным, наполнился бесчисленными красками и оттенками. Во всем этом богатейшем разнообразии оказалось много хорошего и много плохого, много несовершенного и много незавоеванного. Этот мир бросал вызов: сулил радость и горе и, возможно, скорую нелегкую смерть. И с верой в правоту своего дела, с просветленным взором принимал я этот вызов.
…К штабному шалашу мягко подкатила незнакомая мне бричка на высоких колесах с рессорами. Ее быстро окружили партизаны. От толпы отделился Володька Щелкунов. Я окликнул его:
– Что там, Длинный, за гости у Самсонова?
