– Вот оно – счастье! Другого не надо. Ну что может быть приятней? Распустить ремешок дырочек этак на пятнадцать и рубануть так, чтобы пряжка от ремня отлетела, пусть даже конины с запашком!
У самого лагеря мы встретились с небольшой группой бойцов нашего основного отряда, катившей на подводах.
– Вы куда?
– Военная тайна, – сострил пулеметчик Евсеенко, свеженький, сытый.
– А что везете? – подхватил древнюю шутку Серафим Жариков.
– Фрицам подарочек – мины с толом. Да вот Юрий Никитич хочет лекарствами разжиться.
– Минировать без засады? – строго спросил Кухарченко.
– Маловато нас, – смутился Евсеенко.
– На фронте как? – спросил Щелкунов.
– Хреново, – мрачнея, ответил Евсеенко. – Про Эльбрус не слыхали?
– Эльбрус? – живо подхватил Щелкунов. – Потухший вулкан, высочайшая вершина Кавказа, около пяти с половиной тысяч метров. По географии я всегда отличником был, мечтал мир повидать.
– Ванька Студеникин слушал Берлин, – перебил его Евсеенко. – Геббельс все марши шпарит, кричит на весь мир, что взят наш Эльбрус какой-то, понимаешь, лейтенант Шпиндлер со своими горными егерями на него взобрались, фашистский флаг подняли.
Кухарченко прыгнул с подводы, обвел нас, зевая, испытывающим взглядом:
– Устали? Ну ничего. На подводах выспимся, в Александрове порубаем. Негоже в лагерь с полным боезапасом возвращаться. Ты, Щелкунов, нет, Шорин лучше… скажешь Самсонову, что мы завтра вернемся. А мерзость эту мы здесь оставим. – Кухарченко хлопнул ладонью по жестяному ящику с медом. – Нехай сами забирают. Кому охота – пусть остается. Ты вот, Жариков, ноги натер… А у тебя, Козлов, нервишки не в порядке – пойди валерьянку в санчасти попроси!.. Эй! Вертай оглобли. Даешь Пропойск! Покажем фрицам, как альпинизмом заниматься! Где моя гитара?
Козлов скрежетнул зубами, мрачнее тучи побрел в лагерь.
– Надо бы конягу сменить, – сказал Щелкунов, – смотри, притомилась, в мыле вся.
– Черт с ними! Забирай, Шорин, этих кляч в лагерь.
– Дзюба не вернулся? – спрашивает Кухарченко, садясь рядом с Евсеенко.
– Вчера еще вернулся. Все целы у него. Как начался переполох в Вейно, он увел людей, наткнулся на немцев на опушке и не смог найти тебя. В лесу много наших к нему пристало. В Князевке ему сказали, что вы только что прошли. Ну, он и махнул в лагерь. Тоже перелесками пробирался.
Нас догоняют Жариков и Шорин с двумя буханками хлеба под мышкой.
– Стойте!
– Вы чего в лагере не остались?
– Да обед все равно не готов! – жуя хлеб, ухмыляется Серафим Жариков. Глаза его лукаво поблескивают на щетинистом неумытом лице. – Не пойму, и зачем я, дурак, беспартийный и несознательный, за вами плетусь? Ровно с ума посходили все. Я в мирное время чуть не тыщу получал – и все норовил сачкануть. А сейчас мне гроша ломаного не платят, да и жизни можно решиться, а я сверхурочные вкалываю, из кожи вон лезу, аж пуп трещит от партизанского геройства. И все на голом энтузиазме, без всякой, как говорится, материальной заинтересованности… Анекдот! – Он влез на подводу. – А ну слазь, Евсеенко, имей совесть, ты ж выспамшись!.. Не забудь разбудить, когда немцы появятся. Ей-богу, с ума точно все посходили на этой войне. Раньше я тому завидовал, у кого работа легче моей была, а теперь тому, у кого потрудней да поопасней. Даже раненым и то завидую… Эльбрус! Ишь ты!.. Ну, гуте нахт!
Первым, кого я встретил в лагере, вернувшись к обеду с засады, был радист Иван Студеникин. Угрюмо потирая красные, опухшие глаза, шел он с полотенцем к реке. Завидев меня, Иван быстро огляделся и поманил меня пальцем.
– Что делать? Влип я, пропал, – зашептал он. По выражению перекошенного лица его я понял, что стряслась беда. – До утра не спал! Убьет меня теперь этот ненормальный…
На топком берегу Ухлясти я скинул сапоги, засучил штаны, взял из рук Студеникина обмылок:
– Расскажи толком. Ты радировал в Москву?
– Подвела меня Москва… – заспешил он, страшно округлив глаза. – Что там они о нас знали? Одно только хорошее. Хорошего-то, сам знаешь, хватает: отряды, как грибы, растут не по дням, а по часам, сплошные победы, дня без операции не проходит, героев вагон… Хоть сейчас присылай кинооператоров и корреспондентов – все чин чинарем, ничего плохого не увидят. И вдруг, как снег на голову, эта моя радиограмма об Иванове! Вчера – бац! – получаю ответную радиограмму-молнию. Токарев, как назло, ни на шаг не отходит. Я хотел отложить расшифровку, а Токарев наорал на меня… «Молния!» – кричит. Начинаю расшифровывать, а он над душой торчит. Радиограмма Самсонову… Выходит постепенно, слог за слогом: «Сообщите подробности…» Я Токареву говорю, что не имею права разглашать секрет шифра. А он уперся, твердит свое – приказ «хозяина», будто не знаю я, к чему все это клонится. У Самсонова две мечты – взять Могилев и разузнать мой шифр. А Токарев стрелок-радист! Радист. Понимаешь?
– Шифр береги! – сказал я, выходя по травянистой пойме на берег Ухлясти.
