Аксеныч оживился:
– Надо забрать в лес всех желающих, пока немцы не вернулись!
– Ладно, посмотрим, – оборвал его Кухарченко, не любивший, когда дельные мысли осеняли не его самого, а другого. – Только не желающих, а боеспособных! Эх, как это мы прозевали этих цивильных немцев в Ветринке! Небось было бы чем поживиться!.. Ну ладно, айда в поселок! – Он хлопнул Аксеныча по плечу: – А ты, я вижу, парень заводной, вроде меня!
Вместе с Покатило мы ходили по домам и баракам, предлагая всем военнообязанным быть в сборе на поселковой площади к двенадцати часам дня. За нами неслась во главе с Боровиком целая ватага ветринских мальчишек, когда меня остановил посреди улицы невысокий усатый рабочий.
– Разрешите обратиться? – запыхтел он, отдуваясь.
Рядом с ним неуклюже переминался и мял в руках кепку Кастусь, тот самый взъерошенный белобрысый юнец, который вместе со своим приятелем Боровиком соскочил чуть не на голову нам с крыши. Этому семнадцатилетнему парню не хватало только усов, чтобы быть вылитой копией отца. На лацкане его потрепанного пиджачка поблескивал значок «Ворошиловского стрелка».
– Стеклодув я, мастер тутошний… – заговорил усатый белорус. – Котиковы мы. Слыхать, отряд собирается, германов бить. Кровь они нашу выпили, семь шкур содрали. Хотим с сыном в партизаны. За оружие не беспокойтесь, четыре винтовки у нас припрятаны. Кастусь у меня комсомолец, а я, хотя и непартийный, тут с парторгом Мордашкиным германам палки в колеса совал. Кастусь мой, хоть и не вошел еще в полный возраст, вельми смелы и спрытны хлопец. Даром что семнадцать годов всего, а в одиночку германскую машину миной разбил… Святой истинный крест! Минулой осенью дело было. – Кастусь еще гуще пунцовел и потупясь снова терзал кепчонку. – Нам бы в отряд, товарищ. Товарищ… – повторил его отец с расстановкой.
– В двенадцать на площади. С оружием, – сказал я коротко и строго, напуская на себя для солидности начальственный вид.
– А меня не приспособите? – клянчит все тот же шустрый паренек – Боровик. – Кастуся-то берете, а он почти мне погодок, хотя и женатый, и я метче его стреляю.
– Брысь, рыжий! Тебе бы в чижа играть, а ты на войну собрался.
– Заводик-то наш надо бы разгромить, – сказал с дрожью в голосе стеклодув. – Чтоб на немца не работал наш «Ильич»! Хоть и жаль, конечно. Дед мой еще мастером тут у гуты горб гнул. Мастерство мы, Котиковы, из рода в род передавали.
– Валяй, – согласился Покатило. – Иди вот к тому, в командирской форме, Аксенычем звать. Он тебе поможет… – Он рассмеялся. – Слышь, Витька, Рыжик вот не верит, что ты москвич, на пятом этаже жил…
– Не Рыжик я, а Боровик, – поправлял парнишка и опять начинал канючить: – Дядь, а дядь, приспособьте!.. А командиром у вас вон тот, верно, генерал?.. – Он показывал на богатыря Токарева, шагавшего в генеральском мундире впереди группы партизан.
– Генерал, – засмеялись мы с Покатило. – Самый главный!..
– Дядь, а дядь! Я прошлым летом пулемет снял с подбитого танка. Возьмите меня с собой – отдам пулемет, не возьмете – не отдам. Вот вам мое слово!
К полудню на пыльной поселковой площади собралось все население Ветринки. На возбужденных лицах радость борется с тревогой, надежда – со страхом. В отряд записалось до полусотни мужчин, большею частью молодых, и несколько девушек. Девчата окружили Надю Колесникову, ходили за ней пестрым табунком. Сначала они с завистью и сомнением поглядывали на ее брюки, видневшиеся из-под короткой юбки, а потом самые смелые сбегали домой и быстро возвратились, алые от конфузливой гордости, в брюках братьев или отцов.
– Ты что не весела? – спросил я запечалившуюся отчего-то девушку.
Она подняла на меня глаза, полные слез:
– Вспоминаю, Витя, того парня, что мы расстреляли тогда с перепугу. А ведь он был из Ветринки…
– Не мы это сделали!
– Мы, Витя! Мы! Раз не помешали… А ведь он, наверное, сегодня ушел бы вместе со всеми из Ветринки в лес.
Я вспомнил слова Самсонова: «Девичьи сантименты, Надюша, надо было в Москве оставить…» Но промолчал, чувствуя ее правоту.
В толпе мелькали котомки и узелки, платочки и косынки, под ногами шныряла поселковая детвора. Боровик приставал к Токареву:
– Товарищ генерал, примите в партизаны!
Не обошлось, конечно, без слез, без причитаний. Одна мать рыдала в голос, другая – рябая – конфузливо улыбалась. Крепилась, сморкалась в угол головного платка. Котиков-отец прощался по-старинному – троекратно целовался с поселковыми, низко кланялся. Суровая бабка хотела перекрестить Котикова-сына, тот смущенно отмахивался. Последние, прощальные перед расставанием слова…
– Носки шерстяные я тебе в торбу уложила. На земле сырой не…
– Так ты смотри, вихры надеру. Чтобы без всякого… фамилию не срами, а то…
– Народ у нас боевой, одно слово – рабочая кость!
– Ведь последышек ты у меня, береги…
– Вожжами отдеру… Да почаще давай знать о…
– Да ну, мам! Не надо, мам. Люди смотрят…
– Бабы, что же это?! Мужики в лес уйдут, а германы нас, баб, со стариками и детьми-малышами, всех порешат?!
Этот вопрос остался без ответа.
