Опять увидев Нинино белье, Ларионов почувствовал, как внутри что-то дрогнуло.
Это «
Далеко не новый предмет туалета пах ее телом, ее косметикой.
Когда-то давно Ларионов смог бы узнать запах сестры среди сотни одинаковых девочек. Та память не стерлась, но Нина перестала быть той Ниной.
И было бы странно, улови он нечто знакомое в запахе тридцативосьмилетней чужой женщины.
Аккуратно – чтобы сестра не поняла, что брат трогал ее интимные вещи – Ларионов положил бюстгальтер на прежнее месте, прошел мимо шумящего душа, достал из холодильника водку, с хрустом свернул девственную пробку, налил полную большую рюмку и быстро выпил.
– Саш, спину мне потри, пожалуйста! – донеслось из коридора.
Там клубилась сырость, смешанная с запахами шампуня и геля.
– Что? – переспросил Ларионов, не успев решить, не выпить ли сразу вторую рюмку.
– Спину мне потри, если нетрудно.
Сквозь марево свободы сверкнуло какое-то дежавю.
Он недавно вспоминал, как они мылись совместно – и вдруг сестра, словно подумав о том же самом, позвала к себе.
Ларионов прошел в коридор, открыл дверь.
В сверкающей ванне намывалась высокая белая женщина. Это была не жена и не одноразовая любовница, найденная на сайте знакомств, а родная сестра.
Она стояла спокойно, наливая на мочалку Еленин гель с ароматом папайи.
В ханжеском русском социуме, где веками говорили не то, что думают и делали не то, что хотят, было не принято видеть взрослую сестру обнаженной. Здесь даже посетители нудистских пляжей – куда немцы ходили и с родными и с семьями друзей – считались почти что маргиналами.
Русские привычки казались Ларионову чуждыми, но он все-таки остановился на пороге.
Он не мог понять, что сейчас происходит: откат в детство, или резкий скачок в нынешних взрослых отношениях.
Ясным было лишь одно: Ларионов знал, что нынешний вечер проведет вдвоем с сестрой, а ловлю женщин отложит на завтра.
– Как хорошо, что ты открыл дверь, – сказала она, не обратив внимания на его замешательство. – Не закрывай, пожалуйста, душно до смерти.
