Мать покупала для него самые лучшие продукты, упрашивала: «Сыночек, отведай ветчинки», «Сынуленька, скушай апельсинчик», «Марик, — так она его называла, — попей чайку с вареньем». Он копылил губы: «Убери, смотреть не могу…» Мать замирала: «Уж не заболел ли ты?» Марик молчал. Ему нравилось держать ее в постоянном страхе за себя. И еще ему нравилось делать все наперекор. «Учись, Марик», — умоляла мать, а он вместо школы уходил на каток. «Не попадешь в институт — будешь волтузить разнорабочим», — пугала она сына, а Марик, назло ей, в институт поступать не стал, пошел на шахту. И вот, похоже, наступило возмездие… Да, все, что произошло, Марк воспринял как суровое возмездие. «Ах, мама, мама, как же ты была права!» — повторял он слова популярной эстрадной песенки, вкладывая в них чувства, каких не знал в себе раньше, и не подозревал даже, что способен это почувствовать — нежность к матери. «Мамочка, — захлебываясь, шептал он, — если останусь живым — буду во всем, во всем тебя слушаться. Скажешь — в институт, в институт пойду. В любой. В техникум — в техникум. А с шахты — сразу, даже в контору не загляну — черт с ним, с расчетом!»
Вслушиваясь, как ворочается за его спиной, всхлипывает порой Хомутков, Комарников испытывал противоречивые чувства. Ему было по-отечески жаль Марка и в тоже время он, шахтер и бывший разведчик, который в неполные восемнадцать лет, ежеминутно рискуя жизнью, ходил в тылы гитлеровцев и на своем горбу притаскивал «языков», презирал Хомуткова. Эти противоборствующие чувства вызывали в нем тревожные мысли.
«Марку — девятнадцать, — думал Егор Филиппович, — Он учился в нашей школе, был пионером, читал книги советских писателей, смотрел наши фильмы, спектакли, телепередачи, комсомолец… А что за человек вышел? Откуда же он взялся, такой? Где-то мы маху даем, чего-то недобираем… Ох, еще как придется повозиться с тобой, Марк Орестович! Но повозимся-таки… Если, конечно, с шахты не драпанешь».
Комарников незаметно забылся, а когда очнулся — услышал перешептывание Чепеля и Тихоничкина, протяжные, похожие на стон, вздохи Хомуткова. Впервые после выброса вспомнил о часах. Включил свет, посмотрел на них. Стекло было разбито, циферблат слегка вдавлен. В окошечке, в котором появились числа месяца, стояла цифра 21. Стрелки замерли на 5,37.
— Сколько сейчас времени? — как бы самого себя спросил Комарников.
— Наверно, около двенадцати, — ответил Тихоничкин.
— У тебя часы? — удивился Чепель.
— Биологические.
— Что за марка?
— Особого устройства. Если после ночной до двенадцати не волью в себя сто пятьдесят кубиков, то конудит — места не нахожу, а уж если и до начала первого не приму зелья — тут утробу так начинает печь — похуже антонова огня.
— Сейчас-то жжет или конудит?
— Одно затихло, другое еще не началось. Так что аккурат двенадцать часиков и есть.
— В таком случае не «тормознуть» ли нам? — весело — ой, как не легко ему давалась эта веселость! — спросил Комарников.
— Идея! — одобрил Чепель.
— Дельный разговор, — поспешил согласиться и Тихоничкин.
Хомутков, затаив дыхание, ждал: Комарников расскажет, как схватил его за руку, и все они, трое, не дадут ему после этого и крошки, сами будут есть, а ему — ни-ни. Челюсти его свела судорога. Говорить Хомутков не мог. Лишь глотал слюну.
Егор Филиппович взял сверток. Тот самый, вытянутый у него из-под головы Хомутковым. Это как раз был его, Комарникова, «тормозок». Он еще не знал, что в полиэтиленовом мешочке, но чувствовал на ощупь: Поля, как всегда, не поскупилась. И правда, в нем оказался довольно объемистый, граммов на четыреста, бутерброд с бужениной и сыром, соленый огурец, два яйца, два яблока. Радуясь щедрости жены, Егор Филиппович все же пожалел, впервые за их долгую совместную жизнь, что она не положила вдвое больше.
— Договоримся о норме, — тоном, не допускающим возражений, сказал он. — На сутки — полтормозка.
— Питание трехразовое? — сострил Тихоничкин.
— Двух, — вполне серьезно ответил Комарников.
Пододвинул к себе конец горбыля, смахнул рукавом с него и с лезвия топора пыль, разрезал бутерброд надвое, положил на каждую его половину пол-огурца, яйцо, яблоко. Одну из них завернул в бумагу и положил на прежнее место, вторую разрезал на две части, одну из которых также возвратил в полиэтиленовый мешочек. Оставшуюся, четвертую, долю «тормозка», долго примериваясь и прицеливаясь, разделил на четыре пайки.
— Ешьте медленнее, — наставлял Комарников, вручая каждому его порцию. — Жуйте, не глотая, до тех пор, пока во рту ничего не останется.
— У нас мало пищи, но много времени на ее пережевывание, — копируя манеру Комарникова, неторопливо и наставительно начал Тихоничкин. — Давайте же полнее используем этот важнейший фактор сохранения жизненных сил при остром недостатке продуктов питания и даже в случае их полного отсутствия.
Чепель толкнул Максима коленом:
— Выключи рупор, Филиппычу вроде не того…
