— Спасибо, Роман Сергеич, — искренно поблагодарил он командира отряда, все больше и больше проникаясь к нему уважением за его опытность, глубокие знания своего дела, доброжелательность, расчетливую смелость.
Потом несколько раз подряд Колыбенко повторял и повторял по телефонам сообщение, суть которого сводилась к одному: «Отозвались!» «Товарищ заместитель председателя Совета Министров, докладывает главный инженер «Первомайской». — Колыбенко старался сохранить четкость дикции. — Сегодня в девять двадцать на запрос горноспасателей отозвались четверо пострадавших, застигнутых в опережении откаточного штрека…» «Товарищ министр, отозвались пострадавшие, застигнутые…». «Товарищ секретарь обкома, отозвались…»
Тригунов ограничился шифрограммой, переданной узлом связи отряда в штаб горноспасательных частей области. Представители райисполкома, горкома партии, теркома профсоюза, облпрофсовета, горного надзора, производственного объединения, Министерства угольной промышленности, административных органов и других организаций, круглосуточно дежурившие на «Первомайке», уведомленные Глотковым, тут же бросились к телефонам. По всем каналам, ведущим от коммутатора шахты на квартиры и в кабинеты ее руководителей, в район, в область, в Киев и в Москву слово «отозвались» было передано сотни раз. И через каких-нибудь полчаса после того, как его, это слово, впервые произнес Гришанов, — на все лады оно уже повторялось и горняками «Первомайской», и жителями ее поселка.
Участки и службы шахты, кроме «Гарного», продолжали добывать уголь, проходить, поддерживать и ликвидировать выработки, прокладывать рудничные пути, откачивать воду, производили взрывные и сварочные работы и выполняли десятки других неотложных, больших и малых дел. У них возросли задания (надо погашать долг «Гарного») и увеличились трудности (все внимание руководства сосредоточено на аварийном участке). К самым пугающим последствиям аварии поверхностный наблюдатель, не знающий шахтеров, отнес бы полную утрату ими интереса к содержанию и результатам своего труда. «Обратите внимание, — сказал бы такой наблюдатель, — они перестали разговаривать между собой о добытых тоннах, пройденных метрах, хотя именно эти тонны и метры и стоят им порой нечеловеческих усилий; не жалуются на нехватку металлокрепи и порожняка, порчу механизмов, неустойчивость кровли, газо- и водообильность, хотя одни из этих помех все еще не устранены, а другие продолжают нарастать. Отсюда следует…»
Но ничего из этого не следовало. Невыполнение своего долга шахтеры считали бы предательством товарищей, оставшихся на боевом посту, с которого вот уже третьи сутки их не мог снять никакой разводящий. Комбайнеры, забойщики, проходчики, крепильщики делали свое обычное дело. На доске показателей каждое утро появлялись результаты их работы, имена передовиков, только огромный, торжественно оформленный стенд уж не привлекал к себе прежнего внимания горняков. Оно было сосредоточено на судьбах Комарникова, Чепеля, Ляскуна, Мануковой, Жура, Тихоничкина, Хомуткова. В автобусах по пути на шахту, в нарядной и в бане, в клети и в подземном трамвае, в забое и на коротком отдыхе — всюду и те, кто хорошо знал их, и те, кто впервые услышал эти фамилии, говорили только о них.
Весть «Отозвались!» всколыхнула весь рудник. Отдыхавшие после работы примчались на шахту. Закончившие смену не уезжали домой. Нарядная гудела от возбужденных голосов. Группками по пять-шесть человек горняки толпились на шахтном дворе, заполняли площадь у административно-бытового комбината, его фойе, скучивались на лестничных площадках и в коридорах. Одни из них неторопливо курили, обменивались скупыми фразами или короткими рассказами о ком-нибудь из тех, кто остался там, на «Гарном»; полунамеками, больше так, «для дела», чем за те или иные, по их мнению, промахи, поругивали руководство спасательными работами и их исполнителей, но трезво, с высоты собственного опыта, оценивая все, что случилось, лишними словами не разбрасывались. Другие жадно затягивались табачным дымом, с яростью спорили между собой, в один голос обвиняя Колыбенко, горноспасателей и вспомогателей в медлительности и граничащей с трусостью осторожности, не мешкая, выделяли из своей среды вожаков; те тут же сколачивали бригады, бравшие обязательства пробиться в опережение за две смены, и решительно устремлялись к главному инженеру, требуя немедленно направить их на проходку подножного. Тригунову, державшему последние дни в приемной лишь дневального, снова пришлось выставить усиленный пост. Глотков выступил: по радио. Он взывал:
«Дорогие товарищи! Не приходите без надобности и не задерживайтесь после работы на территории шахты, в ее служебных и технических зданиях. Не создавайте сутолоки и нервозности».
Но его призыва никто не слушал.
