Но Мурцало, как ни убеждал себя в том, что у него все есть, хорошо знал, чего ему недоставало. Он хотел, чтобы на его приветствие: «Доброго здоровья, Мотря Миколаивна» — соседка, жена забойщика Ляскуна, не кричала в ответ на всю улицу: «Чиряк тоби у печинку», а ласково так приветила: «Доброго здоровичка, Савелию Микитовичу». Ему нужно было, чтобы шахтеры, которых он знал не один год, завидев его, не поворачивались к нему спиной и глаза не отводили, а открыто подавали руку, предлагали свою «Приму» или угощались его «Столичными». Мурцало хотел, чтобы друзья Комарникова (у него их — полшахты) при встрече с ним, с Мурцало, не бросали с презрением: «Иуда Искариотович». Но больше всего ему хотелось, чтобы его Наташку и Сережку детвора в поселке не дразнила иудятами. Не бог весть чего он хотел! Малости какой-то вроде бы не хватало Мурцало, а без этой малости, оказывается, жизнь становилась невмоготу. Когда же ему еще так скверно было? Припоминал, припоминал и не смог припомнить. Ну нет, хуже, чем сейчас, Мурцало никогда не было. Даже тогда, когда «пятерку» приварили и конвоиры на выход по клубному залу повели, — и тогда ему не было хуже потому, что многие односельчане жалели его, в особенности девки и бабы. И Мурцало по сей день верил: вернись он после срока в село, работай там честно, прилежно, не покладая рук, — не оттолкнули бы, прошлым стегать по глазам не стали. И держа в памяти это возможное прощение, Мурцало обретал прежнюю уверенность в себе и уже не чувствовал ни пустоты вокруг, ни черной ямы под ногами. «Может, на другую шахту податься?» — воспрянув, начал прикидывать он. Но только подумал так, скривился, как от оскомы, и безнадежно махнул рукой. «Пустое. Худая слава раньше тебя там будет. А шахтеры народ такой: узнают, что ты с клеймом, — на километр к себе не подпустят, так и будешь блукать один, как прокаженный. Уж если срываться, то подальше: на Урал, в Кузбасс, в Восточную Сибирь, в Приморье или на остров Сахалин. А что, если взаправду? Все по боку и — к черту на кулички!» — распалял себя Мурцало, хотя ведь хорошо знал: без собственного дома, без вишен под окном ни он, ни жена и дня не проживут.
Мысль обратиться к Тригунову пришла внезапно. «Покаюсь: тявкнул, мол, не подумав, себя проклял за те недостойные слова. Направьте на спасательные работы, Доверите — оправдаю… Искуплю, мол…» Все это промелькнуло у него в голове, едва он увидел Тригунова, и заступая тому дорогу, Мурцало уже знал, что говорить.
— Товарищ командир отряда, разрешите обратиться?
Тригунов сразу узнал Мурцало и не нашелся, что ему ответить.
— Как-то неудобно тут, посередке залы… — принял Мурцало молчание Тригунова за согласие выслушать его.
Они стояли около одной из нарядных, в которой никого не было.
— Заходите, — с досадой указал Тригунов на полуоткрытую дверь.
— Курить разрешается? — заискивающе спросил Мурцало, присаживаясь на краешек стула напротив Тригунова, занявшего кресло начальника участка.
— Вы лучше моего знаете порядки на своей шахте.
Мурцало сунул сигареты в карман, привстал:
— Роман Сергеич, помогите. Сболтнул по глупости, чего не следовало… И покаран. Справедливо покаран. Дайте возможность искупить… Искуплю…
— Как я могу это сделать?
— При авариях шахтная горноспасательная команда вам подчинена, а я член ШГК. Прикажите направить на «Гарный».
Тригунов, упершись локтями в стол, ловил ускользающий взгляд Мурцало. Поймал, на секунду задержал его и отпустил: «Не раскаивается — спасается, хочет спасать, чтобы спастись…» Неприязнь к этому человеку причиняла Тригунову почти физическую боль. Он встал, хотел уйти, но Мурцало, взметнув руками, словно заслоняя собой дверь, тоже вскочил. И Тригунов, сам не зная почему, опять сел. И заставил себя разговаривать с ним.
