Конечно, нужно и детей приучать поступать так же.
Простого совета тут мало, одними словами: «Давай, Василек, исповедуйся в грехах» — ничего не достигнешь. Но попробуйте поговорить с сыном хотя бы о том, как прошел его день в школе или на лыжне, поговорите не только для того, чтобы похвалить или поругать за какие-то конкретные достижения или провинности, но и заставить задуматься: все ли было как надо?
Эта мысль Фрязева нашла отклик в моей памяти. Вспомнился разговор с Сережей, имевший место еще предыдущей зимой.
Сережа тогда очень весело и весьма образно рассказывал, как они катались на лыжах в Измайлове, как толстая Зинка после каждой горки «ляпалась в снег», как все до отупения «ржали, а потом тоже стали ляпаться… ну просто умереть со смеху можно было…»
Я спросил:
— Это какая Зинка — Мироян?
— Ага! Знаешь, она как сядет на две точки, аж снег прогибается…
— По-моему, эта Мнроян недавно у вас учится? — снова спросил я.
— Недавно.
— А откуда, Сережа, она приехала, ты вроде рассказывал, да я что-то позабыл?
— Из Красноводска…
Нет, я не стал доводить разговор до крайней точки, но возвращался к нему раз, другой и третий.
Цель при этом была совершенно четкая: надо подвести Сергея к мысли: девочка, выросшая на юге, в местах, где снега вообще не бывает, хорошо ходить на лыжах не может. И так ли уж это весело — «ржать» над человеком, который, «ляпаясь» в снег, вынужден еще испытывать и ваш издевательский смех?..
Я бы мог, конечно, все это высказать Сергею прямо, но куда важнее было, чтобы он дошел до смысла происходившего сам.
Как обычно мы разговариваем с детьми, если не рассказываем им сказок?
В шести случаях из десяти мы их мягче или жестче ругаем: ты не вычистил ботинки — стыдно… Ты плохо застелил постель — лентяй… Ты забыл позвонить по телефону… Не сделал, перепутал, сломал, наврал… В трех случаях из десяти хвалим: молодец, Филипп, пятерочка — это вещь!.. Хорошо, Ирочка, ты сегодня стихи читала, очень хорошо… Мне нравится твой вид… Молодец, умница, радость моя… В оставшемся единственном случае мы подбрасываем своему ребенку какую-то информацию…
Можете не принимать мои слова на веру, но, пожалуйста, последите за собой, и вы непременно убедитесь — в сообщенной мною «арифметике» нет серьезных расхождений с жизнью.
Ну а почему мы редко советуемся с сыном или с дочкой хотя бы о том, как переставить мебель в комнате, если собираемся это делать?
Почему считается излишним говорить с детьми о предполагаемой капитальной покупке в дом?
Разве повредило бы кому-нибудь из членов семьи обсуждение — всеобщее! — планов летнего отдыха, включая маршрут, время поездки и материальную сторону дела?
Дети смотрят на нас и тайно мечтают о равноправии. Почему же не дать им этого равноправия — естественно, в разумных и доступных пределах?
Ну и что с того, если Ване только семь или восемь лет. Не позволяйте ему руководить вами, но высказать-то свое мнение он вполне может, а вы послушайте и, если не найдете нужным отвергать, примите целиком или, может быть, частично. Так, казалось бы, просто.
Но в нас, взрослых, укоренилось и плотно прижилось вреднейшее заблуждение: зачем давать волю детям, зачем показывать ребятам, что их мнение может для нас что-то значить…
Почему?
Я утверждаю со всей ответственностью: к мнению детей не только можно, но и весьма полезно прислушиваться.
А если подумать о ребятах постарше, о тех, кто почти уже и не дети, но все еще состоят при нас, родителях? Им, этим молодым людям с пробивающимися усиками, должно быть оскорбительно, когда ни отец, ни мать не хотят считаться с ними.
Мне думается, что процентов на семьдесят, а возможно и больше, конфликты между родителями и детьми юношеского возраста происходят вовсе не из-за «органического» непонимания одних другими, не из-за неизбежной якобы розни «отцов и детей», а просто потому что взрослые даже не пытаются прислушиваться к детям.
Скажу больше… Но сначала сцена из жизни.
В семье моего друга произошла пренеприятная история. Дети — у него две дочери — уронили на пол поднос с посудой, с той самой, которую им «раз и навсегда» запретили брать в руки. Были подсчитаны убытки, оказавшиеся значительными, было проведено торопливое расследование, главным образом мамой, вынесено определение: виновата шестилетняя Тося. И папа принял решительные меры.
К вечеру старшая из сестер, студентка Галя, замученная угрызениями совести, призналась, что Тося была ни при чем, что она свалила все на малышку, думая — маленькой и попасть должно меньше…
А Тосе под горячую руку влетело, как говорится, по первое число.
Признание было сделано в половине одиннадцатого, когда пострадавшая, наревевшись и давно уже утихнув, спала.
Признание Гали резко улучшило плохое папино настроение.
Папа разбудил дочку, собрал все семейство и принес девочке свои извинения…
