– От плохого к худшему, – повторил он, и я резко развернулся к нему. Не знаю уж, что секретарша углядела на моем лице, но когда я закрывал за собой дверь, она уже лихорадочно тыкала в кнопки телефона.
Отец был пьян. Он был один во всем доме и пьян просто-таки в лоскуты. Мне понадобилось не более трех секунд, чтобы это понять – в основном потому, что раньше я ничего подобного не видел. Мой родитель всегда свято веровал в то, что излишества допустимы лишь в труде, а во всем остальном следует проявлять умеренность, так что в прошлом, когда я являлся домой пьяный и окровавленный, разочарование исходило от него, словно обжигающие лучи благодатного огня. То же, что я видел сейчас… это было ново, и это было мерзко. Его лицо одрябло и вытянулось, глаза увлажнились. Он заполнял собой кресло, как будто его туда налили. Бутылка была открыта и почти пуста, в стакане оставалось разве что на полпальца. Отец таращился на что-то в своей руке, и странные эмоции клубились в нем, так что черты его лица словно плавали поверх лицевых костей. Злость, сожаление, что-то похожее на веселье. Все это сменяло друг друга короткими отрывистыми вспышками, из-за чего он походил на душевнобольного. Я довольно долго стоял в дверях, и не думаю, чтобы он хотя бы раз моргнул. Прикрой я глаза, то увидел бы нечто серое, тронутое бледной холодной желтизной. Древнего старика в распадающемся на части ломте времени. Я понятия не имел, что ему сказать.
– Убил утром каких-нибудь собак?
Отец прокашлялся, и его глаза поднялись вверх. Выдвинул ящик стола, сбросил в него то, что держал в руке. Потом с преувеличенной аккуратностью задвинул ящик и покачал головой:
– Позволь мне сказать тебе кое-что про падальщиков, сынок. Это лишь вопрос времени, когда они наберутся наглости…
Я так и не понял, говорит ли он про собак или же про людей, требующих от него продать землю, – людей вроде Зебьюлона Фэйта и Джилли-Крыса. Интересно, подумал я, не навалилась ли на него какая-нибудь новая ноша. Нападение и убийство. Долф в тюрьме. Возрастающий долг. Какие еще силы ополчились теперь против моего отца? Расскажет ли он мне, если я спрошу, или я для него просто еще одна обуза? Он поерзал ногами под столом, кое-как выпрямился. Его штаны были измяты, задрызганы понизу грязью. Рубашка с одной стороны свисала из-за ремня. Накрутив обратно крышечку на бутылку бурбона, отец отнес ее к буфету. День придал новый изгиб его спине и еще лет тридцать его походке. Он поставил бутылку и уронил руку на ее горлышко.
– Просто решил выпить за Долфа.
– Есть какие-то новости?
– Мне не разрешили с ним повидаться. Паркс уехал обратно в Шарлотт. Ничего он не может сделать, раз уж Долф его не нанял.
Отец прислонился головой к буфету, и его бледные усы так идеально уловили льющийся из-за приоткрытой дверцы слабенький желтый свет, что это могло быть единственным цветным пятнышком, оставшимся во вселенной.
– Разве что-то изменилось? – спросил я.
Он покачал головой.
– Странные вещи могут происходить в человеческом сердце, Адам… Там достаточно силы, чтобы сломать человека. Это все, что я знаю точно.
– Мы всё еще говорим про Долфа?
Отец попытался взять себя в руки:
– Мы просто говорим, сынок.
Подняв взгляд, он поправил фотографию в рамке на стене. На ней были он с Долфом и Грейс. Ей там, наверное, лет семь – зубы слишком большие для маленького личика, вся так и заливается смехом… Он уставился на нее, и я понял.
– Ты все рассказал Грейс, так ведь?
Отец медленно выдохнул сквозь поджатые губы:
– Она должна была услышать это от кого-то, кто любит ее.
Внезапно меня наполнило отчаяние. Долф был всем, что у нее было, и какую бы крутизну Грейс на себя ни напускала, она по-прежнему оставалась ребенком.
– Как она?
Он шмыгнул носом и покачал головой:
– Хуже некуда.
Попытался опереться на край буфета, но промахнулся. Едва устоял на ногах. По какой-то причине я подумал про Мириам – про то, как она тоже, пошатываясь, бредет по самому краю в практически полной темноте.
– А Мириам тоже сказал? – спросил я.
Отец отмахнулся:
– Не могу я говорить с ней. Я пытался, но мы слишком уж разные.
– Я волнуюсь за нее, – сказал я.
– Ничегошеньки-то ты не знаешь, Адам… Все-таки пять лет.
– Я знаю, что никогда тебя таким не видел.
Внезапная сила влилась в его суставы – гордость, предположил я, которая выпрямила его и придала его лицу медный румянец.
– Я все еще очень далек от того, чтобы объясняться перед тобой, сынок! Чертовски далек.
– Ты и вправду так считаешь?
– Да.
Внезапно меня охватил гнев. Грубый, первобытный и туго перетянутый чувством несправедливости.
– Эта земля была во владении нашей семьи более двух веков!
– Сам знаешь, что это так.
– Передавалась из поколения в поколение.
– Чертовски верно подмечено.
– Тогда зачем же ты подарил две сотни акров Долфу? – вопросил я. – Как ты это объяснишь?
– Ты про это уже знаешь?
– Они говорят, что как раз из-за этого он и убил Дэнни.
– Как это так?
