Он, тот он, устало кивнул головой, ожидая очередного вопроса.
— Как же вы всего этого добились?
Вата мягкими коготками вцепилась в горло и он вновь провалился в неё, и вновь стал падать, глупо размахивая руками, и не в силах всё это остановить или хоть как-то изменить. Господи, понял он, я возвращаюсь. Я не умер, я возвращаюсь в жизнь, туда, к киоску у почты, к ничего не значащей улыбке продавщицы, к своим миллиардам клеток. Или в свою одну клетку?
Вата и тьма исчезли в секунду, но ощущение падения никуда не исчезло, и в приступе страха он попытался за что-нибудь ухватиться, но вокруг ничего не было. Здесь же где-то должен быть киоск, судорожно думал он, хватаясь за прозрачный воздух.
Очнулся он от дрожи. Дрожь била отовсюду, сотрясая его тело, рывками, неуклюже. Он с трудом вдохнул глоток кислорода и почувствовал под языком маленькое инородное тело. Совершенно инстинктивно он выплюнул его.
— Что вы, что вы? — услышал он испуганный голос.
Он открыл глаза и посмотрел на знакомое лицо. Откуда я его знаю, спросил он себя, и тут же ответил. Это та продавщица из киоска, только без отвратительной улыбки, ненастоящей, как обитое дермантином кресло.
— Это же таблетка — говорила она плаксиво — Не выплёвывайте, пожалуйста. А то вдруг умрёте.
— Я давно умер — сказал он, и устало улыбнулся.
Продавщица хотела вызвать скорую помощь, но он отказался. Да не такой уж я старый, повторял он ей, пока она наконец-то не успокоилась. Да и не с сердцем это вовсе. Скорее всего обморок. Самый обычный обморок, разве у вас такого не было? Она кивнула головой.
Он уверенно поднялся с газона, поблагодарил её ещё раз за сочувствие и помощь, и пошёл домой. Она догнала его через минуту и протянула журнал. Он взял его и снова поблагодарил. Она ещё долго смотрела вслед ему, так полностью и не успокоившись, и совершенно не зная, как к нему относиться, то ли ненавидеть за доставленное переживание, то ли просто жалеть.
А он медленно шёл по знакомому пути, по которому всегда ходил на работу и с работы, в магазин и из магазина домой. Справа возле канавы остатки спиленного дерева, в семьдесят втором доме живёт молодая семья, а этот старый высокий тополь вот уже пятнадцать лет обещают спилить, трава возле забора снова выросла, нужно вырвать, где же я был, и был ли вообще?
Он вошёл во двор, закрыл калитку, присел на порожек и спрятал лицо в ладонях.
Какая чушь, думал он вглядываясь в темноту ладоней, зачем она?
Двадцать последних лет я вставал каждое утро и шёл на работу, я жил, забыв обо всём, о том, что было недоступно. Зачем желать невозможного?..
…Он устало посмотрел на журналиста, и вдруг в нём что-то кольнуло, глубоко, в самом его центре. Он приподнялся, словно стараясь получше разглядеть глаза того, кто задал очередной вопрос. Но в глазах стоявшего в недоумении с поднятой рукой он разглядел только обычную профессиональную внимательность. Но ведь только что что-то было! Что-то до глубины знакомое, что-то, отчего ему стало не по себе. Или это всё усталость?
Он поклялся, что больше не будет работать на износ, и вздохнув, заговорил.
— Вы знаете, на самом деле, я прекрасно помню тот момент, когда я мог не стать тем, кем являюсь. Я тогда писал рассказ, по-моему он назывался — человек знавший… — хотя нет, уже не вспомню. Это было двадцать лет назад, и тот рассказ давно где-то затерялся. Но я хорошо помню, был вечер, я часто выходил курить, но это не помогало. Я помню, как выключил компьютер и лёг спать. Но перед самым сном я думал. Долго думал. Мысль, всё бросить и больше никогда не писать, как никогда вцепилась в меня своими мягкими коготками. Ты не гений, не гений, не гений — шептала она и сводила с ума. И я был готов смириться. Но я сжал зубы, и матерясь на весь этот мир, включил компьютер и до утра дописал тот рассказ. И я даже не знаю, что было бы, если бы я тогда уснул — он на секунду погрузился в себя — Наверное, разгадывал бы сканворды.
По залу пробежал лёгкий смешок…
Господи! — закричал он, отрывая ладони от лица и глядя в темнеющее небо — Господи! Я понял. Он тогда не уснул. Господи, ведь я прав?! Ответь, Господи! Ты не дал ему тогда уснуть, ведь так?! Господи, ты поднял его и заставил включить компьютер. Скажи, ведь так, Господи?!
Я антиквар. Вернее был антикваром. Собирал по деревням всякий хлам. Лазил по чердакам заброшенных домов, в тех же деревнях. А тот день, когда я нашел на одном из чердаков Пейзаж был солнечным. Он был обычным, солнечным днем. Но как бы я хотел, чтобы этого обычного, солнечного не было. Или чтобы меня не было… Хотя, какая разница.
Наверное, я в самом деле схожу с ума. Это все от таблеток, которые меня здесь заставляют глотать. Здесь — это в психушке. А заставляют — санитары. Ну а психи — психи интересные и безобидные люди. Не все конечно. Но они мне нравятся.
Когда-то я и не думал, что окажусь одним из них. Из тех, что мне нравятся. Я был антикваром.
У меня была жена и двое детей. Они все любили меня, и я любил их всех. Мы были счастливы.
Но я был антикваром. И нашел Пейзаж.
