Потолок куполом выгибается, с лепниною да не расписною, беленый, как и стена, коврами шелкотканными прикрытая, чтоб, значится, холод внутря не шел. Ковры гладенькие да с узорами хитрыми, никогда таких не видывала.
Цветы?
Не цветы.
Не твари дивные, а будто бы вьются ленты-дороженьки, перекручиваются одна с другой, сходятся и расходятся. И красиво, и дивно.
— А ты у моей хорошей знакомой. Она тебя осмотрит. Заодно и послушает…
От тут дверца скрипнула тихенечко, вежливо так, с пониманием скрипнула, и в комнату вошла Люциана Береславовна.
С подносом.
Я глазоньки и закрыла.
Уж лучше б к целителям отправили, право слово… она ж меня потравит. Вот Божиня свидетельница… аль подушкою. Придавит и поминай, что была такая Зослава, внучка берендеева…
— Не притворяйтесь, это у вас получается отвратительно, — с холодочком произнесла Люциана Береславовна. — А ты, Архип, прояви элементарное воспитание. Поднос, между прочим, тяжелый. А я не обязана…
— Норов у нее дурной, боярское воспитание сказывается, — я услышала, как скрипнул стул под Архипом Полуэктовичем, — зато сердце доброе.
Ох, сумневаюся.
Может, была б я боярское крови, дело иное… а так мне доброты этой не видать, как зайцу своего хвоста.
— Прекрати. Я вовсе не обязана любезничать и вообще не понимаю… Зослава, хватит, открывайте глаза. Ничего страшного с вами не будет. Обыкновенный откат. Использовали силу в сыром виде? Получайте.
Ледяные пальцы сдавили голову.
— Посмотрите вверх… направо, если вы знаете, где право… знаете? Удивительно. Налево… чудесно… сколько пальцев видите…
— Нет у нее сотрясения.
— Конечно, — с холодною улыбкой ответила Люциана Береславовна, — для того, чтобы сотрясение получить, мозг нужен. А здесь он явно отсутствует.
— Люци!
— Повторюсь, я не обязана делать вид, что мне нравится происходящее. Да и сам ты, Архипушка, подумай. Будь у этой парочки хоть капля мозгов, полезли бы они к некромантам? Это что, новая студенческая забава? Что вы пытались доказать? Что не боитесь? Или что сумеете справиться? В другой раз выбирайте жертву по силам…
Она заставила меня задрать голову и мизинцем оттянула веко.
Заглянула в один глаз.
В другой.
— Лежите уже… Божиня, за что мне такое наказание?
— А мне?
— А ты сам куратором быть подписался, — Люциана Береславовна вытерла пальцы. — Между прочим, отдал бы Марьяне, раз уж так хотела… ничего с ней страшного, как и говорила. Дурнота после отката и небольшая шишка. Передай второму недоумку, что ему повезло. Череп у Зославы крепкий. Мозгов, как и предполагала, немного… не голова — кость одна.
Обидно мне стало.
До того обидно, что слезы сами на глаза навернулися. Я ж не виноватая в ее горестях… и никто не виноватый, а она вот злится.
Злость же душу разъедает.
— Пейте, — Люциана Береславовна протянула чашку с темным отваром, от которого терпко пахло травами. Чабрец? Он самый. И еще медуница, которую брали на третий день с роспуску. Окопника малость. Чуть больше и потравится можно.
— Не волнуйтесь, нет у меня причин от вас избавляться. Сами уйдете… или в следующий раз заберетесь туда, откуда вас Архип вытащить не сумеет. А ты не сиди столбом, показывай…
— Что?
— А не знаю, что… плечо выбил? Ребра? Я по физии твоей вижу, что не обошлось. И к Марьяне ты не пойдешь, так что… услуга за услугу.
— Люци…
— Или оба свободны…
— Не здесь же.
Она рученькою на дверь указала:
— Тогда там, но сейчас, Архипушка. Знаю я тебя, поверь. Пока на ногах держишься, к целителям не пойдешь… вот тебе, скажи, чего их бояться?
— А я не боюсь.
Архип Полуэктович поднялся.
Дверь-то они прикрыли, да отворилася она беззвучно. Легонько. Будто кто толкнул, щелочку малую оставивши. Скрозь щелочку оную, может, и не видать ничегошеньки, да только слышно кажное словечко, пусти и говорят они тихо.
— В твои-то годы, Архипушка, уже пора бы разуму набраться… а ты по-прежнему… каждой бочке затычка…
— Кому-то надо.
— Рубашку снимешь или резать?
— Я тебе порежу! Сниму конечно.
— Бестолочь.
— А ты, Люциана, все злишься… дурное это дело.
— Мое. Зато я умертвиям на голову не прыгаю. Возомнил себя наездником. Ты никогда-то в седле толком не умел держаться, а теперь что изменилось?
— Так ведь…
— Простояли твои оболтусы ночь, продержались бы еще пару минут, пока не позвал бы кого… некроманты тоже хороши. Сколько раз им было сказано — упокойте вы эту тварь… одно ребро точно сломано, два — в лучшем случае трещина. Больно?
Я лежу тихенечко-тихенечко, как мыша под веником, дышать и то боюся. А ну как услышат? У меня слух тонок, да и у Архипа Полуэктовича хорош. Дознаются и… и что? Я не вставала.
Дверь не открывала.
Сами они…
А что разговора, так, может статься, вовсе ее не слышала.
— Больно, — молвила Люциана Береславовна, — только ж ты, упрямец этакий, не признаешься. И плечо прокушено. Вот скажи, если б я тебя не поволокла сюда, сколько б ты ходил со своею самопальною повязочкой? Пока не загнило бы? На этом умертвии заразы больше, чем у студиозуса дурных идей.
— Люци…
— Нет, я понимаю, что вы мужчины, герои и все такое… боль терпеть положено, но всему предел быть должен… я не хочу тебя хоронить.
