— Полагаю, под этим вы подразумевали, что наш неизвестный злоумышленник в достаточной мере владеет навыками начертательной магии, чтобы построить сложное многоуровневое заклинание. Вновь верно.
От же… говорим, навроде, об одном, а слова разные, и у нее красиво выходит, а я… что линии кривые в заданное схеме.
— Не студиозус это, — шепотом произнесла я и взгляд отвела.
— Что ж… здесь можно и поспорить, но не стану. Сколь бы талантливы студиозусы ни были, но некоторые моменты схемы указывают на старую школу. Очень старую… в учебниках нынешних такие нюансы опущены… да и вообще, полагаю, в книгах вряд ли удасться отыскать несколько связок. Удивительной красоты конструкция вышла… как бы там ни было, но вы в одном правы. Человек, который это затеял, давно расстался со студенческой скамьей. И если разобраться, круг подозреваемых не так и велик. Я, Мирослава и Марьяна… так что, пожалуй, правильнее было бы говорить не «он», а «она».
— А…
— Фрола можно сразу исключить. Он слишком порядочен и прямолинеен, чтобы затевать подобную игру… да и с начертательной магией у него не ладилось. Архипу и вовсе незачем. Его народ выше прочего ставит верность. Не важно, правителю ли… женщине… Архип давал присягу. И скорее умрет, чем ее нарушит. Остаемся мы… К слову, Зослава… полагаю, вам предстоит пара-тройка крайне занимательных бесед… полагаю, вам расскажут примерно то, до чего мы дошли. А заодно намекнут, что, нет нужды долго искать человека, который разбирается в начертательной магии. Кто разбирается в ней лучше меня?
Я роту открыла.
И закрыла.
А и вправду… она ж нам лекции читала. И практикумы вела, заставляя вырисовывать схемы, и еще после про каждую говорила, до чего крива она. Один Ильюшка со всех похвалы удостоен был, мол, старается, не то, что мы, криворукие…
— Именно, Зослава… и поверь, мотив у меня тоже имеется, — она стиснула серебряный браслет. — Возможно, что и поэтому они молчат… предавшему единожды кто поверит?
Это она про себя?
Я б, может, окаянства набравшися и задала б вопрос, да не успела.
За дверями вдруг загрохотало, загремело…
— Отворяйте! — донесся зычный мужской голос, от которого я ажно присела. — Боярыня Ефросинья Аникеевна внучку лицезреть желают!
— Чего? — вырвалося одновременно и у меня, и у Люцианы Береславовны.
В дверь колотили.
Не иначе посохом, а может, и дубиною, отчего дверь оная прогибалася, но держалась. А что, хорошая дверь, дубовая, на петлях железных.
Резная.
Расписная.
С засовом толстым, с ручкою кованой в виде головы звериное.
— Отворяйте! — голосил неведомый мужик.
А как смолкал, становился слышен хор женских голосов.
— …ой, росла девонька, что березка при дороге…
— …извели сироту-сиротинушку, не пожалели живота…
— …кинули зверю лютому на растерзание… ой, жалость-то кака…
Мы с Люцианой Береславовной переглянулися.
— Это что? — одними губами спросила она.
— Это… бабка моя… в гости, наверное, заглянуть решила…
— …горе-горюшко… не видят ныне глазыньки… не ходют ноженьки…
Глазыньки мои видели очень даже неплохо. А ноженьки худо-бедно, но тело держали.
— …заморили…
— …рученьки не держат…
Чего они не держат?
Держат… вот пирога бы какого подержали…
— Отворяйте!
— Я ему сейчас отворю, — ласково-ласково произнесла Люциана Береславовна, а меж пальцев ее блеснул огонек.
А ведь магичка она не из последних.
Силы невеликой? Вона, нонешнею ноченькою силы много не понадобилося, чтоб Евстигнея известь. Чудом обошлося, не иначей…
— Прилягте, Зослава, — на редкость миролюбиво предложила Люциана Береславовна, — как лежали, так и прилягте…
Зачем?
— А мы с вашей… бабушкой побеседуем.
— …летять утки… летять утки… — затянул кто-то песню.
Ох, бабушка, что ж ты меня позоришь на всю-то Акадэмию?
— …и два гуся, — добавили баском.
Ага… с четвертушкою.
Я возлегла на кровать, а Люциана Береславовна меня одеяльцем укрыла.
С головою.
— Смирно лежите, — велела она и пальцами щелкнула, отчего в теле моем немота приключилась, и такая… ох, разумею Еську, ажно жаль его стало. Вот чую и рученьки свои, и ноженьки, и прочее все, чего есть, даже пятку свою свербючую.
Чуть — чую, но ни пальчиком шелохнуть не способная.
— Так оно верней будет…
— Отворяйте!
— А стояла на горе рябинушка-рябина… схоронила матка единственного сына…
Я ж вроде девка? Чего мне мужчинскую заупокойную петь?
— И кому тут отворить? — поинтересовалася Люциана Береславовна. И от голоса ейного стены померзли. У меня по спине и то мурашки побегли, хотя ж я привычная навроде.
— Боярыня, — мужик закашлялся, верно, страшно ему было, да продолжил. — Ефросинья Аникеевна к внучке своей с визитом…
— С визитом, значится…
— Ой, матушка… ой ладушка, — хором заголосили девки.
— Цыц! — велела Люциана Береславовна.
И девки смолкли.
— А ты моими людьми не командуй! — бабкин голос я сразу узнала и вздохнула.
Мысленно.
От же ж… видать и вправду себя барынею вообразила… и вовсе дивно, как пустили ее в Акадэмию?
— За внучкою своею я пришла…
И вновь громыхнуло, будто кто посохом железным по колоколу медному ударил. От того громыхания ажно свербение в пятке поутихло.
Ненадолго.
