Ноги сами несли. И Архип Полуэктович, мнится, доволен был бы… ох, найдет он нас… повинен… и спасет… ибо неохота мне помирать смертею, мало что лютою, так еще и преглупого свойства. Это ж надо, чтоб угораздило так…
Евстигнееву руку я не выпустила.
Коль спасемся, то разом. Не хочу после братьям евонным в глаза глядеть да говорить, что помер он, меня от твари защищая… гудение стихало.
Тварь выла.
Скуголила.
Но жила.
Стенка заветная перед самым носом выросла.
– Давай. – Евстигней к ней спиною прижался. Дышал он часто и быстро, да не от бегу. Волшба евонная, видать, многие силы потянула. – Ты сумеешь. Цепляйся за выступы и…
– А ты?
Как бросить?
– А я… – он плечом дернул. – Швы разойдутся. Жаль будет… аккуратные…
Швы, значится.
Я встала.
Нет уж.
Коль помрем, то вдвоем. И то, где это видано, чтоб девки приличественные по стенам тараканами лазили.
– Зося, не дури, – попросил Евстигней, руки вытягивая.
И заскрипела земля, пошла трещинами, вспучилася пузырем под тварью да схватила ее за ноги. И зверюга заревла, забилась, выбираясь из ямины.
Будь та поглубже…
Стихал песчаный вихрь.
А Евстигней покачнулся и оперся спиной о стену. Сел бы, да придержала. Негоже царской особе на земле валяться.
– Дура ты, Зослава, – сказал он и носом шморгнул, а из носу того кровяка ручьем хлынула.
– Какая уж есть.
– А у меня сил больше не осталось… если вдруг выберемся… мало ли, чудеса бывают…
Тварюка выкарасталась из ямины и медленно подступала к нам. Безмозглая, а сообразила, что деваться нам некуда. Она прихрамывала, и единственный глаз почти потух, и свечения поубавилося…
– …помалкивай, что я тут… нам такого знать не положено. Вот мы и не знаем, – Евстигней все ж наклонился, горсточку камней подбирая.
Ему знать не покладено, а мне… я и не знаю.
Вот про щиты – это да. И поставлю новый, уж не ведаю, как надолго хватит его, а порой и кажная минуточка золотого дороже.
Про шары огненные, каковые тварюка есть, что мыша крупу.
Про… про плеть, но с нею у меня никогда не ладилося. Силушки-то довольно Божиня отмерила, а вот умением я обделенная. Силилася-силилася, да ничегошеньки на том практикуме и не высилила… а если… не, дурная мысля, не иначей, как со страху в голову вбилася.
Зудит.
Гудит.
Мухою надоедливою осенней.
Сила… она ж сила и есть… как молот кузнечный. Небось при умении им и подкову сотворить можно, и цветок железный. А шваркни молотом по голове, и всяк загудит… и ежели я… как учили…
…я закрыла глаза.
Так-то оно спокойней, ежель не видеть тварюку, которая ухмыляется, дескать, скоро свидимся, Зослава. И обниму тебя так, что косточки сахарные захрустят.
Нет уж.
Сила… с медитациями у меня по-прежнему не ладилося. И в классе учебной не спешили раскрыться внутренние потенциалы и возможности. Но ныне – вот и вправду переполохалася я знатно – почуяла вдруг силу свою.
Огненным комом.
И ветром.
И землею сразу, ветром тем иссушенною…
Была она сила, что колодец бездонный. Ведрами черпай, кадками – а все одно не вычерпаешь, не высушишь. И я потянулася к ней.
Выпустила.
Выплеснула в оскаленную харю тварюки вихрем огненным, бурей ледяною. Как оно выходило все и разом – сама не поняла, да только вышло.
И загудело пламя, вцепилось в шерсть… может, конечне, саму силу тварюка и пила, но от огня шарахнулася. А он, вцепившись в шкуру, пополз вьюнком рыжим. Запахло паленой шерстью, травами и зельями, будто бы вновь загорелася лаборатория.
– Зослава…
А земля вдруг закрутилась-завертелась. И небо покачнулося, точно вот-вот рухнет и аккурат на мою дурную голову… солнце выглянуло.
Нас же не хватилися.
Позабыли?
Или не сподобилися отыскать… скорей бы сподобилися, а то ж и вправду… косточки белые, сахарные. И с бабкой так и не замирилася. Надо будет показаться в доме, который навроде и мой, а все одно чужой, потому как мой истинный в Барсуках остался. Эти ж палаты – дареные, а что жаловано царскою рученькою, то и разжалованным быть может.
– Зослава… остановись, – голос Евтигнеев доносился по-за бурю огненную.
А хорошо горит.
Вот бы все полыхнуло… камни эти… да так, чтоб потекли слезами гранитными, хотя ж люди кажуть, что камень неспособен плакать. Огня мало.
Мало.
Не хватит на тварюку, вона, катается, сбивает пламя, а не собьет. Цепкое оно у меня.
Голодное, что волк по зиме.
– Зослава, остановись!
Зачем?
Солнце вон горит. Пылает. А я чем хуже?
Солнце – это звезда, так Мирослава сказала. Но каждому ведомо, что Солнце – это свет в Божинином оконце. Сидит она, прядет пряжу из сотен жизней, а потому свечей палит много: надо ж разглядеть, кому и чего дать.
Каждому по заслугам.
– Зослава… – голос отвлекал от мыслей премудрых. Вот же, кажная мне по нраву ныне была. И сама себе дивилась, до чего разумна, до чего прозорлива сделалась… а всего-то год отучилася.
Что ж после будет?
– …извини, но…
И солнце, то ли звезда, то ли хоромы Божинины с нею разом, рухнули да прямо мне на темечко. Отчего стало темно и спокойно.
Последнее, что помню, – скулящую тварь, которая, на брюхе распластавшися, ползла к нам.
Ксения Микитична маялась.
