– Не принимайте на свой счет. Издержки воспитания. – Люциана Береславовна иголочку попридержала. – Да и жизненный опыт… из деревенских девок редко выходит что-то толковое.
– Куда уж нам до боярского роду. – Я села.
А что, гудение стихло в головах, слабость осталася телесная, так ея превозмочь легко. И до комнаты своей как-нибудь, но добреду. Уж лучше там бока отлеживать, нежели в доме чужом нежеланною гостьей быть.
– Надо же. – Люциана Береславовна голову склонила, и слабо зазвенели бубунцы-заушницы, жемчугом украшенные. – А вы не только мычать способны. Лежите. Все равно вас не отпущу.
– Почему?
– Архип попросил. А ему я не отказываю. К тому же мы можем быть полезны друг другу.
И вновь игла заскользила. А хитро как-то боярыня шьет. И навроде знакомо, а в тож время и нет. Наши-то все больше по-простому, крестиком. Иные, которые мастерицы, то и гладью могут, но на полотне простом, обыкновенном.
И нитки берут шерстяные.
А тут шелка.
– Без моей помощи вас отчислят. Полагаю, это для вас не новость. Все-таки отсутствие элементарной базы мешает вам усваивать новые знания. – Люциана Береславовна подняла пяльцы и нахмурилась. А я ажно дыхание затаила.
Это ж диво-то какое!
Ветка будто бы черемуховая да в жбане стоит.
Шкляном.
С горлом узеньким. И так вышитый, что будто бы взаправду вот-вот в руки сойдет, и синим переливается, и серым, и мнится – пригляжуся, то в воде, которая в жбан этот налита, себя увижу.
Ветка ж едва намечена.
– Я готова заниматься с вами. – Люциана Береславовна провела пальцем по ветке, будто примеряясь. А я уж видела, какой она будет.
Живою.
Духмяною почти.
И мнится, знаю, кто тот платочек наставнику шил.
– Вам это пойдет на пользу. Возможно, что и мне… – Она положила пяльцы и короб закрыла. – В любом случае экзамены вы сдадите. И не так, как зимние, а… вы покажете всем, чего стоите.
– И с чего бы вам…
Я язык прикусила.
Нет, не верю в этакую доброту на пустом-то месте. Небось сама сказала, что не по нраву я ей. Так бы и погнала б, когда б могла… а ведь может. Но почему тогда…
– Рада, что вы все верно поняли. Видите ли, Зослава… – Она тронула губы, стирая усмешку. – Так уж вышло, что моя семья – это Архип и Фрол. Когда-то мы были очень дружны… потом… не важно. Но я не хочу потерять их. И полагаю, в свете последних событий, вам это нежелание понятно. Спрашивать их бесполезно, не скажут. Мужчины порой бывают алогично упрямы.
– Поэтому спрашивать станете с меня?
– Именно, Зослава… именно…
Ох, матушка моя покойная… и чего ответить-то?
Отказать?
Тогда Люциана Береславовна меня точно со свету сживет. А согласиться? Как могу я… не мои то тайны…
– Не спешите придумывать себе ужасы. – Она слегка поморщилась, будто бы неприятственно ей было со мною беседу беседовать. – Я не собираюсь лезть в ваши личные дела. Или раскапывать чужие секреты. Вы мне просто расскажете о том, что не является тайной. Скажем, о ночном приключении.
Она отложила коробку.
И вышивку.
– Конечно, я знаю, что лихости у студиозусов всегда больше, нежели ума, но лезть к умертвию – это чересчур даже для вас. Пусть царевич и сознался, что пошел на спор, но мнится мне, дело несколько сложнее…
Я только язык прикусила.
Молчи, Зослава, глядишь, и вправду сочтут дурою, двух слов связать не способною.
– Что ж… ваше упорство внушает определенное уважение. – Люциана Береславовна разгладила шитые юбки, а мне подумалося, что, может, сама и расшивала их?
Шелками да скатными жемчугами.
Оттого и вновь странны узоры, ленты – не ленты, дороги – не дороги, нити Божинины, переплевшиеся, перекрутившиеся, жемчужными узлами завязанные.
– Значит, это Евстигней у нас во сне ходит…
Откудова она…
Молчи, Зослава.
Молчи.
– Он. Видишь, вам и говорить ничего не нужно. Для кого-то ж я варила сонное зелье. А знаете, что интересно? Просил меня Кирей будто бы для вас. Мол, переучилась невестушка его, переволновалась…
Это она здзекуется?
А Кирей хорош… если и вправду к ней ходил…
– Молчишь? Что ж… дело ваше, порой решение принять непросто… слово – что птица, только с крыльями медными. Полоснут по душе – вовек шрамов не сведешь.
И усмехнулась так, печально.
А в глазах…
Ох, негоже мне в глаза людям глядеть, да иначе не сумею.
Зацепилась.
Провалилась в очи ее, что в прорубь ледяную. Ажно дух весь повыбило.
…сестра-сестрица, звонкие каблучки, сапожки сафьяновые. Сапожки мягонькие, а каблучки – подковкою сделаны и бубенчики к ним для звонкости.
Кружит сестрица.
Платок шелковый на плечах ее – что крылья предивные, и синие, и зеленые, и красным сверкают. Гляди – не наглядишься.
Люциана хороша, но куда ей до Светозары? Та на свет родилась, что солнцем поцелована была. Волос – золото живое, глаза – мед гречишный темный. Кожа бела, румянец горит… и сама-то, словно птичка, весела…
…ах, не вышло бы беды.
…зачастил батюшка в терем царский. Чего ради? Не говорит. Не простил еще старшую своевольную дочь, которая из дому родного сбежала, род опозорила. Чего ей не хватало? Ведь и холили, и лелеяли, ни в малом, ни в большом отказа не знала.
Так почему же…
