Внук Цезаря полностью

Серая сука Хильда ощенилась ночью.

Уже четверо серых щенков копошились на соломенной подстилке, когда дежурный по питомнику вошел в комнату, где лежала Хильда.

Увидев, что собака щенится, дежурный выскочил на двор и, придерживая кобуру нагана, понесся в дежурное помещение. Бешено вертя ручку полевого телефона, он вызвал квартиру начальника питомника.

Хильда была лучшей собакой питомника, начальник очень волновался, благополучно ли она родит, и приказал, как только роды начнутся, немедленно доложить.

Когда зазвонил телефон, начальник сразу проснулся и вскочил с постели. Выслушав торопливый рапорт дежурного, он сорвал с вешалки шинель и фуражку. Прямо на подштанники натянул сапоги. Спросонья никак не мог попасть левой ногой в голенище.

Только выбежав на двор, он проснулся окончательно.

Пока дежурный будил начальника, Хильда родила пятого щенка.

Она с трудом поднялась на ноги, подтащила щенков в угол комнаты и легла, заслоняя их своим телом. Щенки были мокрые. Они тыкались слепыми мордочками друг в друга.

Четверо были одинаковой светло-серой масти. Только последний, самый крупный, выделялся совершенно черной шкуркой.

Хильда начала облизывать щенков.

Черный прополз по головам и спинам своих братьев и сестер, дотянулся до матери и, найдя сосок, громко зачмокал.

Рождение щенков Хильды было событием в жизни питомника пограничных собак, и в комнате собралось несколько красноармейцев. Они были дневальными и не спали. Один принес ведро с теплой водой, чтобы обмыть щенков, другой — чистое полотенце, чтобы щенков вытереть. Но до прихода начальника никто не подходил к Хильде.

Когда начальник вошел в комнату, дежурный выступил вперед и, вытянувшись, отрапортовал:

— Во время моего дежурства, в двадцать четыре часа сорок пять минут, я обнаружил, что начались роды у племенной немецкой овчарки — кличка «Хильда». Роды окончились в один час десять минут. Хильда родила пятерых щенков. Четыре серой масти. Один черной. Роды прошли благополучно.

Начальник нетерпеливо косился на Хильду.

Дежурный старался говорить как можно быстрее. Кончив, он взял под козырек.

— Хорошо, — сказал начальник и подошел к Хильде.

Хильда беспокойно повернула голову. Начальник нагнулся над ней. Он по очереди брал щенков на руки. Хильда не сводила с него глаз.

В желтом свете дежурной лампочки пушистые, круглые тельца казались похожими на цыплят. Щенки тихонько повизгивали.

Начальник собрал их в кучу. Щенки закопошились, полезли друг на друга.

Начальник посмеивался, сидя на корточках.

Шинель на его груди распахнулась, в полумраке белела рубашка.

Черный щенок вылез наверх, опрокинув на спину одного из серых братьев. Он сопел от напряжения. Начальник высоко поднял победителя. Щенок беззубым ртом крепко ухватился за палец.

— Чертенок, — сказал начальник. — Вы знаете, товарищи, так вот американские индейцы, где-нибудь на Юконе, выбирали сильнейшую собаку: который из новорожденных вылезет наверх, тот будет вожаком в упряжке.

Черный щенок смешно ворчал.

— Товарищ дежурный, этого так и назовем — Юкон.

Начальник положил щенка обратно к Хильде и вышел.

Внизу неба светлела зеленая полоска. Занималось туманное утро.

Прогудел паровоз, товарный поезд прогремел по мосту.

В вольерах потягивались, зевали собаки.

Начинался день. Первый день черного щенка Юкона.

В Брюсселе живет старый комиссар полиции в отставке, господин Макс Орбан, великий знаток и любитель разыскных собак. Он славится в Бельгии и во всей Европе. Дипломами, аттестатами, медалями сплошь увешаны стены маленького дома комиссара. В бюваре из свиной кожи хранится кипа газетных вырезок — бесчисленные имена собак, бесконечные описания преступлений, раскрытых собаками из брюссельского питомника.

Господин Макс Орбан — высокий, седой старик с выправкой настоящего военного — живет один. У него нет семьи, детей. Только собаки. Доберман-пинчеры, эрдейль-терьеры, ротвейлеры и, главное, немецкие овчарки, знаменитые овчарки из брюссельского питомника.

Каждое утро комиссар совершает прогулку по улицам Брюсселя с каким-нибудь из своих великолепных псов. Его знает весь город. Молчаливый и торжественный, комиссар прикладывает два пальца к козырьку старомодной фуражки, отвечая на приветствия.