Осторожно, словно боясь потревожить сон Юдите, Липст подошел к парадному и положил ладонь на металлическую ручку. Она была теплая. Кто-то недавно согревал ее. Как хорошо знал он эту ручку! Он тоже грел ее теплом руки, когда они стояли тут с Юдите, оттягивая миг прощания.
Липст не испытывал разочарования. Ему было хорошо. Казалось, будто грудь ширится, наполняется и медленно распахивается настежь.
«Липст, — сказал он себе, — какой же ты счастливый! Ты хоть сам-то понимаешь это?..» Он еще раз посмотрел на окно Юдите и пошел.
Он шагал и улыбался. Было темно. Улыбку видели лишь месяц и звезды. Он принялся тихонько напевать.
В парадном сидел заспанный ночной сторож.
— И черт их знает, когда они только спят… — мрачно проворчал человек в тулупе.
Липст отпер дверь и осторожно переступил порог. Нога за что-то зацепилась и под аккомпанемент адского грохота он полетел на пол. Вместе с ним, казалось, рушились пять железных крыш и разгружались десять самосвалов с металлоломом.
В тот же миг в дальнем конце коридора открылась дверь, и в ослепительном луче света, точно из орудийного ствола, вылетела снарядоподобная фигура мадемуазель Элерт.
При виде Липста на ее отвислой нижней губе застыла приторно-сладкая улыбка.
— Ах, боже, это вы, Липст! — всплеснула она руками.
Липст оглянулся. Рядом с ним валялось опрокинутое корыто, специально поставленное поперек коридора напротив входной двери. Липст вскочил на ноги.
— Нет, — сказал он. — Я уголовник Зелтыни.
Лицо мадемуазель ангельски невинно. Липсту она напоминает кошку, которая только что съела птичку.
— Просто ума не приложу, как тут оказалось мое корыто!
— Святое чудо, правда? Но, говорят, чудес теперь не бывает.
Мадемуазель приблизилась к Липсту и, заглядывая в глаза, таинственно прошептала:
— Послушайте, но ведь Зелтыни до сих пор нету! Как я давеча сказала ей, что не потерплю свинства у себя в доме, она обругала меня и убежала. Если бы вы только слышали, как она меня обзывала! Я ей слово, она мне десять. И не возвращается. Что вы на это скажете? Темная личность!
Липст пожал плечами:
— Не могут же все быть ангелами. Что бы вы, два ангела, тут делали в таком маленьком раю?
Из комнаты выбежала мать в одной сорочке.
— Что за шум? Что тут опять случилось?
— Ничего, ничего, мама. Маленькое недоразумение.
— Да, да, — махнула рукой мадемуазель, поспешно ретируясь. — На Липста наскочило корыто.
Мать, бледная как полотно, налила в стакан воды из крана и выпила. Липст отодвинул корыто к стене.
— Иди спи, мама, — сказал он. — Не простудись. Огонь я погашу.
— Ай, ай, — вздохнула мать. — Нет покоя ни днем, ни ночью. Как в сумасшедшем доме. И где ты пропадаешь так поздно? Еда вся остыла.
— Дела были, мама. Хулиганов ловили.
— Доловитесь вы на свою голову.
Липст обнял мать за плечи. С распущенной косой она выглядела неожиданно молодо.
— Иди спать, мама, — сказал он. — Я сам все сделаю.
— Еда под подушками. В другой раз говори, когда придешь. Слышишь?
— Ладно, мама! В другой раз скажу…
Ужин еще теплый. Все заботливо укрыто. Липст сел к столу, наложил тарелку каши и начал было есть. Однако, как ни странно, есть не хотелось.
Липст смотрел на пестрый узор скатерти, нехотя ковырял ложкой кашу, а мысли его словно затянуло пестрой прозрачной пеленой. Яркий свет и черные тени. Равномерное тиканье часов… Усталость потихоньку опутывала Липста тонкими прочными нитями.
Липст выключил свет и стал раздеваться. В окно лилось голубоватое сияние луны. Дверь в комнату матери открыта. Сон у мамы чуткий. Она, наверно, еще не заснула. Он подошел к постели матери.
— Мам, ты спишь?
— Что, сынок?
Липст присел на краешек кровати.
— Там каши еще осталось немного. На утро.
— Надо было всю съесть.
— Мам, знаешь что…
— Ну, говори.
— Все же нет тебе от меня никакого толку.
Мать пошевелилась под одеялом.
— Детей не для толку растят, а для радости.
— Ну, большой радости ты от меня тоже не видала.
— Не говори так, Липст. Не надо так.
Молчание. Голубоватый блеск луны. У матери руки куда жестче, чем у Ии и Вии.
— Мам, знаешь что…
— Ну?
— Хулиганов мы ловили только до двенадцати. А потом…
— Ладно, Липст. Я и так знаю, куда ты опять ходил.
Липст подоткнул одеяло с боков, чтобы мать не зябла.
— Как ее звать-то?
— Ее зовут Юдите.
— Юдите, — повторила мать. — Ладно, сын. Не в имени дело.
Липст еще минуту посидел, потом поднялся.
— А кашу я всю не съел. На утро осталась. Ладно?
— Хорошо, хорошо.
Липст лег в постель и закрыл глаза. Мысли медленно уплывают за пестрый занавес. В ушах стихающим эхом звучат слова матери:
— Хорошо, хорошо, хорошо…
— Ты! — увидав Липста, воскликнул Угис. — Я падаю в обморок! До карнавала каких-то два часа, а он спокойно разгуливает!
— Не волнуйся, сейчас уйду. Забежал по дороге проведать. Ну, как твои дела?
— Дела хороши, — вместо Угиса поспешила ответить Вия. — У него только сердце ноет. Сегодня он сердечник.
