Учитель рассказывал по-немецки, жена в это время шила. Она давала ему высказаться; хотя она знает эту историю лучше его, но верит, что он правдиво передает события чужестранцам.
Когда наступила пауза, она подняла глаза:
— Ты сказал, как я его боялась?
— Конечно, сказал.
— Я действительно ужасно боялась к нему идти. Редко вы найдете согласие между несколькими женами одного мужа. Это знают уже девочки. Ведь ссоры и даже драки происходят у них на глазах. Нет, можете мне поверить: большинство наших девушек сегодня стремятся к единобрачию.
— Реже бывает, чтобы мужчина хотел единобрачия, — бросает Жак.
— Все же, — утверждает она, — и это встречается.
Взгляд Хельги переходит от шьющей женщины к Жаку, который откровенно рассказывает такие удивительные вещи, и от Жака снова на женщину, на ее пальцы, иглу и нитки.
— А как вы, — обращается она к учителю, — после того как получили согласие невесты и родителей разрешили вопрос с приданым? Ведь подарок жениха, или как это еще назвать, был сделан другим?
— Это решал суд. Не напоминайте мне об этом. Шла недостойная торговля до тех пор, пока мы не договорились. Я заплатил сорок тысяч, но тот человек хотел значительно больше. Больше у меня не было: учитель зарабатывает не столько, сколько купец.
Три года жил Жак в богатом городе Мопти и в скалистых горах у бедного народа догонов. У него были друзья среди крестьян и горожан, была даже обезьяна, которую позже ему пришлось продать, так как она воровала в деревне куриные яйца и подорвала авторитет учителя в глазах родителей его учеников. И у него были ученики, которые плакали от возмущения, когда его сместили.
— Вы хотите навсегда остаться в этой стране или в один прекрасный день вернетесь с женой во Францию?
— По мне хоть еще 25 лет жить в Африке, а то и дольше! К климату я привык. Во Францию? Да, в отпуск, как только мы сможем это себе позволить. Мне нравится в Африке. Меня уважают, я учитель, а это здесь кое-что значит. Мне помогают. И я в свою очередь помогаю африканцам. Они поймут, что я вне политики.
— Я этого что-то не заметил.
— И все же это так. В политике я ничего не понимаю. Но то, что нужно помогать африканцам, чтобы они могли получить образование, — это-то я знаю. Это звучит как лозунг, как политическая фраза, но это истина. Посмотрите на мою жену — она очень умна, но где у нее образование? Боже мой… Теперь мы учимся вместе: это труднее, чем вы можете себе представить. Наши отцы как колонизаторы принесли стране бесконечно много страданий. Колониализм существует, но что он, собственно, собой представляет? Он несправедлив и несовременен. Мое поколение должно восстановить в Африке уважение к Франции. Речь идет, как бы это сказать, о противопоставлении одного поколения другому.
— Я полагаю, что здесь что-то другое. Отец и сын? Скорее тут противоположность в мировоззрении.
— Видите, в политике я понимаю немногим больше, чем Эклер.
Бобби похрапывает у ног своего хозяина. Хельга нагнулась к темнокожей женщине и тихо взяла у нее из рук маленькую распашонку.
— Когда это будет? — спрашивает она и смотрит сначала на учителя, потом на меня.
— Что именно?
— Ты разве не видишь, что она шьет?
— Только осенью, — отвечает Жак. — Но, — продолжает он, — мы невежливые люди. Мы так много говорим о себе, словно мы центр вселенной. Бывает же иногда такое настроение. И тогда мы невежливы, как варвары.
Моторы надсадно гудят. Самолет несется сквозь самый чистый эфир, какой только можно себе представить, по небу, на котором в это время года никогда нет ни единого облачка; он летит над желто-коричневой саванной, покрытой зелеными крапинками, над печальными, высохшими руслами рек. С высоты двух тысяч метров нельзя различить деревень, потому что цвет стен и крыш хижин — не что иное, как цвет самой саванны, ее почвы, ее опаленной травы. Наше представление о красивом ландшафте возникло дома, в нашей зеленой, ухоженной, расчлененной на мелкие части Европе. Африка не ухожена и не размельчена: саванна выглядит на западе так же, как и на тысячу километров далее на восток; понимание красоты африканского ландшафта должно прийти к нам, так же как понимание людей Африки.
— Скоро мы приземлимся в Бамако, — прокричал нам француз-радист, проходя мимо.
Когда мы почти месяц назад, прибыв из Европы, впервые приближались к столице Мали, от волнения у нас громко стучали сердца. Сегодня мы радуемся, тому что возвращаемся сюда.
