Марк покачал головой и прихлебнул глоток кошерного коньяка из запасов своего дяди.
— В Вашингтоне было тогда десять утра, — сказал я. — В нашей синагоге стали шептаться, что египтяне, дескать, форсировали Суэцкий канал. А немного позже мы услышали, что и сирийцы тоже начали наступление. Впрочем, никого это особенно не взволновало. Мы решили, что израильтяне быстро остановят арабов и разгромят их. Все наши политические комментаторы и сейчас это предсказывают.
— Что понимают эти болваны с американского телевидения? — огрызнулся Марк. — Сирийцы явно прорвали израильскую оборону на севере. Сейчас им ничего не стоит дойти до Хайфы, а египтяне уже подходят к синайским перевалам.
— Откуда ты все это знаешь?
На этот вопрос он не ответил, лишь мрачным взглядом дал понять, что сведения у него — из самых надежных источников.
— Дэвид, кадровая армия у Израиля — крошечная. Вся его сила — в резервистах. Чтобы их всех мобилизовать, нужно дня три. Но мобилизация до сих пор еще не окончена, а арабы ведь все атакуют. — Он налил себе еще коньяка, и ночь была такая тихая, что я услышал плеск. — Сегодня утром по Би-би-си сообщили, что сирийцы ведут наступление тремя тысячами танков, а египтяне — примерно четырьмя тысячами. У Израиля же — всего полторы тысячи танков, и большинство из них еще даже не введены в строй.
— У арабов во всех войнах был перевес, но израильтяне всегда побеждали, — ответил я.
— Но
— Ну так что же? — спросил я нарочито весело, чтобы успокоить самого себя. — Значит, теперь арабы двинулись вперед с севера и с юга, по дороге перерезая всем глотки, и встретятся здесь, в Иерусалиме, чтобы устроить евреям окончательную резню?
— Нет, ничего подобного не будет, — ответил Марк с грустной улыбкой. — Сверхдержавы их остановят — на определенных условиях, разумеется. Но русские будут тянуть резину, пока Израиль не потерпит полное поражение. Кончится тем, что от Израиля останется жалкий обрубок — скажем, в границах 1948 года. Сколько времени он потом протянет и как долго евреи захотят здесь оставаться — одному Богу ведомо, но это и не так уж важно. В Палестине евреи жили до того, как началось националистическое безумие, и, я думаю, здесь всегда останется какая-то кучка евреев, которая будет молится у Стены Плача и ждать Мессию. И им будет достаточно просторно на этой площади, пока арабы снопа не застроят ее домами.
Ему позвонила его пассия, и он уехал. Таков был мой первый вечер в этот приезд в Израиль — на второй день того, что уже сейчас стали называть Войной Судного Дня. Слава Богу, сегодня дела обстоят получше. Израильские генералы не лгут. «Я счастлив сообщить, — сказал журналистам генерал Эльазар, — что уже намечается поворотный момент, мы переходим в наступление. Мы им сломаем хребет». Вот это звучит очень по-израильски — после трех очень тревожных дней. На иврите есть выражение —
Странно, но телефонная связь с Америкой все еще работает — почти так же хорошо, как в мирное время. Я заверил Джен, что Моше Лев, по просьбе моей сестры Ли, пытается разыскать Сандру. Моше сейчас в Тель-Авиве, он старший советник генерального штаба. Он сказал Ли, что в израильскую армию Сандру ни в каком виде не взяли бы, даже если бы ей пришла в голову дурь попроситься, так что хоть эту тревогу — с плеч долой. Но все-таки — где она?
Мама все еще держится. Израиль — тоже. Это — почти все, что я знаю и о ней, и о нем, если не считать того, что Дадо позавчера на своей пресс-конференции попал пальцем в небо.
Мама пережила критические двадцать четыре часа, и после этого врачи не разрешают ни мне, ни Ли ее навещать. Сегодня утром нам позволили лишь мельком на нее взглянуть. Она вся — кожа да кости, только глаза живые. Говорить она не могла. Она начала писать на блокноте какие-то корявые знаки; я поначалу подумал, что в них нет никакого смысла, но потом сообразил, что ее рука движется справа налево. Она не закончила второго ивритского слова, уронила карандаш и закрыла глаза. Она писала;
