Мы берем с собой все необходимое и отправляемся в Царалунгу. Погода стоит ясная, ласково пригревает осеннее солнце. Село остается справа. Вот потянулись виноградники, тяжелые кисти почти касаются земли. Девушки нагружают машины корзинами с виноградом и поют: «Всходит вечером луна»… До Царалунги уже недалеко. Я внимательно смотрю, нет ли среди девушек Аники. Но что ей тут делать? Ведь она работает на свиноферме!
Горця, очень серьезный, шагает рядом со мной и ни на минуту не умолкает. То рассказывает что-то, то спрашивает, — и все такие вопросы задает, которыми и взрослым не грех поинтересоваться.
— Степан Антонович, а сколько времени нужно еще корейцам, чтобы сбросить в море американцев? Степан Антонович, а из чего атомные бомбы делают? Степан Антонович, а сколько лошадиных сил у «победы»?
Приближаемся к Трем холмикам. Когда мы поднимаемся на один из них, Горця солидно объясняет мне:
— Отсюда начинается Царалунга.
А, так это здесь все должно быть распахано!
Царалунга — ровная местность с глубокой лощиной посредине. Впереди, далеко-далеко, видна крутая гора, будто посыпанная белым песком. На одном конце лощины колхозники пашут лошадьми, и плуги оставляют в земле глубокие борозды. На другом конце слышен гул тракторов.
Шагая по засохшим стеблям подсолнуха, мы с Горцей подходим к будке трактористов, но там никого не оказывается…
Перебираемся через овраг с обрывистыми берегами на другую сторону лощины.
На стерне, недалеко от лощины, стоят люди. Видно, как один из них резко жестикулирует.
— Это дядя Оня, — говорит мне Горця доверительно. — Он бригадир.
— Его дети ходят в школу?
— Нет. У него только один сын. Он уже большой. В Кишиневе на агронома учится.
Мы подходим к бригадиру, который в это время отчитывает колхозника:
— Говоришь ему, говоришь, а он все наоборот делает! Ну кто же так пашет? Да это просто насмешка, право слово! И когда только я научу тебя, Андроник!
Андроник! Да ведь это тот самый колхозник, с рыжеватой, растрепанной бородой, которого я видел у комбайна, когда гулял с Владимиром Ивановичем.
— Ты тоже хорош!.. — обращается Оня уже к другому.
Я спрашиваю одного из колхозников, что случилось.
И тот тихо рассказывает мне: Андроник Ника вступил в колхоз только этой весной. А то он оставался одним из трех в селе единоличников. Вышло так, что и он и его телега попали во вторую бригаду. Лошади же ему достались чужие. А на его, Андроника, лошадях работает Арион Лакмаре. Сегодня утром Арион ушел к трактористам, а Андроник тем временем поменял лошадей. Вот он и пашет на них только для виду, свою скотину жалеет.
— Может, мы его в газету поместим? — спрашивает меня Горця.
— Можно и в газету. Подумай об этом.
Оня Патриники кончает разговор с Андроником и подходит к нам.
— Айда в шалаш! Арбузом угощу.
Горця нарочно немного отстает от нас. А вдруг бригадир хочет со мной поговорить, чтобы никто не слышал.
— Здоровую вы задали Штефэнукэ трепку в газете. — говорит Оня. — Ты сначала у колхозников спроси, хотят ли они держать твою свинью на колхозной ферме… Хозяин!.. — Густые черные брови Они хмурятся.
— Степан Антонович, а где же мальчонка, с которым вы пришли? Он ваш ученик?
— Да, — отвечаю я, — он поможет нам выпустить газету. Горця умеет хорошо рисовать.
Оня оглядывается:
— Вон он, постреленок, стоит с карандашом в руке. Уже рисует что-то, право слово…
Оня Патриники зовет Горцю:
— Эй, паренек, иди арбуз есть!
Горця не заставляет себя долго просить. И не только потому, что ему хочется арбуза, это у него и дома есть. Тут другое: шуточное ли дело — сидеть в шалаше и есть арбуз вместе с бригадиром и учителем! Горця приближается к нам медленно, с достоинством.
— Степан Антонович! В бригаде происходят и другие безобразия. Наша газета должна помочь товарищу Патриники, — рассудительно говорит мальчик.
Но бригадир, занятый своими мыслями, не слушает его.
— И все-таки Штефэнукэ способен управлять большим хозяйством, право слово… Недаром мы за него голосовали. В позапрошлом году был председателем Арсений Мыцэ. Человек как-будто неплохой. Громкого слова не скажет, чужого не тронет. Но что толку, когда тут у него пусто. (Оня прикладывает указательный палец к правому виску). На трудодни при нем копейки получали, хлеб — граммами. А вот взялся за дело Штефэнукэ, и сразу по-другому пошло, право слово! Вон долина, Валя Туркулуй, называется. Около сорока гектаров. Раньше на ней, бывало, коровы паслись. А Штефэнукэ сказал: «Коров мы и силосом обеспечим, а здесь капусту посадим, помидоры, перец…» И какой осенью урожай собрали с этой долины! Месяц машинами возили на базар, даже в Кишинев. Плата за трудодень сразу увеличилась на четыре рубля. А хлеб какой уродился! Потому что все делали, как агроном говорил. А фермы!.. Нет, у Штефэнукэ голова работает! Но такой уж он человек, знаете: своя рубаха ближе к телу. Его надо на узде держать, нашего председателя. Да… и счетовода подобрал себе… Каким только ветром занесло его сюда, этого счетовода!
Оня разрезает второй арбуз, продолговатый, ярко-зеленый, с маленькими, желтыми семечками. Красная, словно кровь, мякоть тает во рту.
