Что я еще знаю о Горце? Он потерял родителей в самом начале войны, когда они мирно возвращались на телеге с поля. Пулеметная очередь с фашистского самолета наповал убила обоих. Горцю воспитывает его сестра, Аника Крецу, девушка лет двадцати. Она работает на колхозной свиноферме. Я много слышал об Анике Крецу, но не знаком с ней. А надо бы познакомиться, узнать, в каких условиях живет мальчик! Вашему совету, Андрей Михайлович, я следовать не стану. Горцю я не оставлю в покое, а настойчиво буду заниматься им.
— Горця, я жду ответа, — обращаюсь я к мальчику. И весь класс ждет. — Глаза у него опущены, лицо нахмурено, голос дрожит:
— Я не виноват…
— Кто же виноват? Это ты принес воробья в класс, Штефэнукэ?
Григораш встает, отводит от меня взгляд. Слеза медленно стекает по его щеке. Он вытирает ее рукавом.
— Мы оба принесли… Я и Горця.
И тут все выясняется. Воробей был с самого утра засунут в парту Горци. Мальчики задумали выпустить его, как только начнется мой урок, чтобы отомстить мне за то, что я поставил двойку Григорашу. Зачинщиком был, разумеется, Горця.
Вот оно что! Горця, оказывается, мстит не только за себя. Он опекает и других «обиженных». Нет, мой дорогой, с этим мы покончим, — думаю я про себя. Но Горце я ничего не говорю. Делаю вид, что не замечаю его.
Обращаюсь к Григорашу:
— Неужели ты надеешься, Штефэнукэ, с помощью такой маленькой птички, как воробей, сделаться отличником? Не лучше ли тебе самому взяться за ум?
Дети смеются.
— А ты, Горця, иди на место! — говорю я, будто только сейчас заметил мальчика у доски.
Это, вероятно, первый случай, когда Горце не удалась его шалость. Он не смеет поднять глаз, в которых блестят слезы, ни на меня, ни на своих товарищей. Видно, опасается строгого наказания.
Я спокойно сажусь за стол, открываю журнал. Урок начинается.
Дети удивлены. Неужели учитель простил озорников? В классе ведь, наверное, еще не забыли скандала, происшедшего недавно. Это случилось третьего дня. У меня был свободный час, и я читал в учительской газету. Вдруг вбегает Санда — Богдановна, растрепанная и заплаканная. Я стараюсь ее успокоить, подаю стакан воды. Но Санда Богдановна вне себя, клянется, что ноги ее больше не будет в седьмом классе. Все мои расспросы остаются без ответа. Санда Богдановна проклинает день и час, когда она пришла на работу в эту школу. Не добившись толку, я ей советую продолжать урок. Да где там! И слушать не хочет. Из класса доносился шум. Я вошел, и сразу стало тихо.
Ребята настороженно смотрели на меня.
— Что случилось? — спросил я.
— А мы не знаем, — сказал Горця. — Санда Богдановна за что-то рассердилась.
Тон у Горци невинный, а слова наглые. Случилось же вот что: Санда Богдановна встала со стула, чтобы показать на карте то, что она объясняла. И на спине учительницы дети увидели бумажку с ее изображением. В классе поднялся хохот. Необходимо было выяснить, чьих это рук дело. Горця клялся мне, что ничего не знает. Я же был уверен, что это его очередная проделка. Но свои подозрения я ничем подкрепить не мог и потому решил пока молчать.
До перемены оставалось еще много времени. Мне захотелось занять внимание ребят чем-нибудь особенно интересным, возвышенным. Не рассказать ли им о Куйбышевской ГЭС?
— Покажи, Марица, на карте Волгу. Так… А теперь Куйбышев. — И я рассказываю ребятам, что этим засушливым землям скоро дадут воду, и они превратятся в цветущий край. Страна получит дополнительно миллионы тонн пшеницы. Зацветут сады, огороды. Отсюда пойдет электрическая энергия для индустрии, потечет свет в города и села.
Рассказ мой очень заинтересовывает детей, в особенности Горцю.
— А в нашей Кэприуне, Степан Антонович, нельзя устроить так, чтобы была вода? Ведь у нас тоже бывают засухи!
— Можно, — отвечаю я. — Но для того, чтобы направить сюда воду, нужна электрическая станция.
— Электрическая станция? А почему же мы не строим ее? Что, если все село взялось бы за это дело, можно было бы построить?.. — не отступает Горця.
— Давайте поставим вопрос на пионерском сборе, — живо подхватывает Филипаш Цуркан. — Это альтернатива сегодняшнего дня…
Да, Филипаш ведь председатель совета отряда. И где же может быть решен такой вопрос, как не на пионерском сборе! Но как он выражается!
— А что это такое — альтернатива? — спрашиваю недовольно.
— Альтернатива дня, — повторяет Филипаш, удивляясь, как это я не знаю таких простых слов.
— Марица, как бы ты сказала то же самое, что хочет сказать Филипаш?
— Я бы сказала, что вся наша страна теперь занята стройками.
— Правильно. Говори и ты, Филипаш, попроще, как все люди.
— Как же! Тогда он не будет казаться умнее всех, — вставляет Горця.
Теперь, после истории с воробьем, я смотрю на заметно присмиревшего Горцю и думаю: нет, брат, ты от меня не избавишься. Я из тебя сделаю примерного школьника!
После занятий захожу к директору. Он расположился в глубоком мягком кресле, а около окна, на стуле, сидит Владимир Иванович. Лицо у старика сердитое, он раздражен. Между ними, видно, только что закончился спор, победителем из которого вышел Андрей Михайлович.
