Сталин смотрел все фильмы. Я помню, снимался у Довженко на «Мосфильме» в фильме «Прощай, Америка!» про сбежавшую американскую журналистку. Это журналистка, которая вышла замуж за русского артиста, певца. У меня была очень приличная роль – американского корреспондента, циничного и развязного господина. Довженко делал фильм. И как раз тогда в одну ночь на «Мосфильме» по приказу Сталина закрыли несколько фильмов. Он взял список и сказал: «Если она изменила своей родине, то может изменить и новой», – и вычеркнул фильм. Хотя это снимали по его заданию. Потом он еще закрыл несколько картин.
– Вы сколько делаете фильмов?
– Двадцать пять.
– А сколько хороших?
– Ну, семь-восемь.
– Не надо двадцать пять, делайте восемь, но шедевров!
И съемки прекратились – в одну ночь. Только бедный Александр Петрович отхлопотал дополнительные два часа ночной смены, и вдруг начались повальные отмены съемок – никто ничего не понимал, думали, война какая-то новая надвигается…
Хотя спектакль «Молодая гвардия» так и не получил Сталинской премии, я все-таки удостоился этой «высокой» награды – перед самой смертью «вождя» – в 53-м году за «Егора Булычова», где играл роль Тятина. Интересно, что выдвинул меня не театр, а художники Кукрыниксы.
Примерно в то же время я репетировал пьесу «Крепость на Волге», где Ульянов играл Кирова, а я играл какого-то грузина. Потом я уехал сниматься к Пырьеву в «Кубанских казаках», и Рубен Николаевич был недоволен, что я ушел, потому что ему понравилось, как я хорошо сразу читал с акцентом с грузинским всю роль. Роль была средняя, но и пьеса кошмарная, конечно. А запомнилось мне это совсем по другому поводу.
Мы были где-то далеко, на гастролях, может быть, в Омске – я уже не помню. Мы всю ночь пели цыганские романсы и пили с Михаилом Федоровичем Астанговым, с Моновым, с Хмарой. Был такой актер Хмара, брат которого эмигрировал с первой студией МХАТа, организовал там цыганский хор, и жили они поэтому неплохо, выступали по ресторанам. И наш Хмара, который был в Вахтанговском театре, знал уйму цыганских романсов. Был с нами и другой артист, который прекрасно играл на гитаре.
Началось все роскошно: нам замечательно накрыл стол какой-то повар, когда мы пришли после спектакля, и мы начали свои певческие концерты устраивать: кто кого перепоет с цыганскими романсами. И вот под утро все уже разошлись, а мы с Михаилом Федоровичем Астанговым, уже окончательно «осовев и обсовев», допивали почему-то из каких-то стаканчиков для бритья – не знаю, почему, – то ли унесли у нас все. И Михаил Федорович говорит: «Подожди, Юрихон, – он меня звал Юрихон, – подожди, сейчас мы Рубена позовем». И он позвонил, а уже надо было на репетицию скоро идти, через час, и вошел Рубен Николаевич, элегантный, подтянутый, и увидел всю эту картину. Михаил Федорович бросился навстречу его обнимать: «Рубен, душа моя дорогая!» – а он здоровый, большой был, обхватил его и, пока он его обхватывал, упал и заснул. И Рубен Николаевич очень рассердился и сказал: «Как вам не стыдно, молодой артист! До какого безобразия вы тут, понимаете, замечательного артиста довели, вот он лежит без движения, а у вас репетиция со мной через полчаса!» И потом сразу говорит: «А где коньяк-то?» – и гордо удалился.
Я с трудом оттащил Михаила Федоровича на кровать и думаю: «Что же мне делать?» И встал под ледяной душ и простоял я, наверно, полчаса. И, конечно, пришел в себя абсолютно. Причесался, оделся и явился на первую читку с ролью в руках. А, видимо, Рубен Николаевич предупредил:
– Вот посмотрите, в каком виде явится молодой артист.
А я явился как стеклышко. И он совершенно обалдевший был. Я вошел, ни на секунду не опоздав, причесанный, бледный несколько.
И он сказал:
– Ну так. Прочтем давайте пьесу.
И я сразу начал читать с акцентом, чем опять поразил всех. А я уже насобачился говорить с грузинским акцентом, копировал всех, когда снимался Пятницей, и докопировался до того, что мне никакого труда не составляло читать роль с ходу и с небольшим акцентом. А она и написана была с небольшими оборотами грузинскими. И Рубен Николаевич сказал:
– Вот это старая школа! Вы меня покорили, Юрий Петрович. Первый раз видел… Как вы сумели? В таком состоянии вы были безобразном, но пришли и даже хорошо читали.
Я говорю:
– Под душем, Рубен Николаевич.
Он говорит:
– Вот, я буду приводить в пример, как нужно молодым держать традиции вахтанговцев.
И он приводил это как пример старых добрых традиций актерских – вот, молодой человек, а умеет себя вести: к репетиции пришел в форме, как полагается, и хорошо читал роль – молодец.
Он начал репетировать, потому что пьеса политическая, Киров! Но пьеса была паскудная, и ничего, конечно, не вышло. И когда к нему подходили:
– Рубен Николаевич, вы знаете, надо тут кого-то с ролей снять. Плохо уж очень играют.
– Да? А зачем их снимать?
– Ну, очень плохо получается.
– Да все равно бесполезно. Это все равно что при гангрене делать маникюр.
