Мне показалось, что Андропов хотел мне помочь. Я написал ему письмо открытое, где назвал ряд имен: и Зимянина, и Демичева, – что с ними нельзя работать, что они наносят вред государству, – и так далее, и так далее…
Как только он умер, меня выгнали отовсюду…
Очень много в театр приходило бывших членов Политбюро. Мазуров, Машеров, Полянский, Шелест, Молотов, Микоян…
Молотов в театре был. Смотрел «Десять дней…», потом давал автограф буфетчицам – они просили. А когда на сцене была реплика, когда мужики приходят к Ленину, и матрос говорит:
– Чего вы тут ищете?
А мужик отвечает:
– Ну, мы ету, ну, которую не сыщешь днем с огнем-то, как ее называют… правду ищем! – и на весь зал захохотал Молотов, саркастически так: «Ха-ха-ха-ха-ха!»
…Косыгин был как-то, он поразил меня тоскливым видом и остановившимся взглядом.
Андрей Дмитриевич Сахаров приходил в театр несколько раз. Он жил совсем рядом. А познакомила меня с ним Елена Боннэр, она в театр давно ходила. Она же была когда-то женой сына Багрицкого, а так как был сюжет в «Павших и живых» о Багрицком, то она и приходила в театр, на репетициях бывала, когда она еще не была женой Андрея Дмитриевича. А потом, когда хоронили Александра Трифоновича Твардовского, она меня познакомила с Андреем Дмитриевичем…
У нас был план, как спасать Андрея Дмитриевича. И Капица мне сказал:
– Ну, уговорите, чтобы он приехал ко мне в институт работать. Не посмеют они его взять у меня и отправить в Горький.
Я говорю:
– Как они не посмеют? Они же вас посмели арестовать, вы сидели на даче.
Он говорит:
– Но не убили же. Потом, – говорит, – у меня очень хорошие ворота, там фотоэлементы, я сварил сам их, спроектировал сам их, и я просто запру ворота. Значит, нужно вызывать танкистов, там, взламывать ворота, или, там, тягачами. И, – говорит, – я в это время буду звонить в приемную «нашего дорогого великого кормчего застоя» Леонида Ильича, моего глубокого покровителя.
Но Андрей Дмитриевич сказал:
– Нет, зачем же я буду у Петра Леонидовича?.. – Вроде «я прячусь».
И тогда вот была устроена встреча с Кириллиным. Андрей Дмитриевич и этому противился. И тогда уже мы у меня дома были, я и к нему ходил, там его охраняли уже эти чекисты. Он пришел в театр, а потом мы поехали ко мне домой, за нами следовала машина, когда мы входили в парадное, светили прожектора – это они демонстрировали, чтобы мы испугались, что ли, – не знаю, что они изображали из себя. И дома уже у меня он говорил: «Юрий Петрович, все равно из этого ничего не выйдет. Ну давайте, попробуем…» А я все сводил разговор к минимуму.
– Все-таки вы просто, Андрей Дмитриевич, точно скажите, что нужно, чтоб они сделали, чтоб отстали от вас? – то есть как и Юрий Владимирович в беседе сказал:
– Вы хотите работать в режиссуре?
Я говорю:
– Ну хотелось бы… – ведь я к нему попал, когда меня выгонять собирались. Он говорит:
– Но тогда ведь надо сужать проблему, а не расширять.
Я говорю:
– Так я уж совсем сузил, чего расширять? Вот разрешите спектакль «Павшие и живые» – вот и вся проблема. Значит, я и продолжаю быть режиссером, и спектакль идет, и я могу дальше работать.
Ну вот, может, в какой-то мере он тогда сыграл определенную роль. Так, следуя его заветам мудрым, я тоже старался как-то настроить Андрея Дмитриевича, чтобы сузить проблему: обижали детей, они не могли поступить учиться, негде жить – то, пятое-десятое. Я говорю:
– Ведь они как раз на такие вещи охотно идут: дать квартиру – это им легко…
– Да, но ведь они потребуют за это, чтобы я не выступал, не говорил свое мнение и так далее. Ну хорошо, ну давайте, попробуем.
И действительно, он встретился с Кириллиным, и потом, когда мы об этом говорили, он сказал:
– Ну и что, Юрий Петрович, ничего не вышло.
– А почему, Андрей Дмитриевич?
– Ну что же я буду с участковым разговаривать.
То есть оказалось, что господин Кириллин не удосужился понять, с кем он разговаривает, и вел себя или от страха – уж я не знаю, отчего, – вел себя крайне агрессивно и глупо. Так же как Горбачев вел себя, когда захлопывали Андрея Дмитриевича уже в эпоху перестройки – это же тоже было ужасно, все видели, как ему не давали говорить на съезде и он что-то пытался объяснить Горбачеву, давал ему бумаги какие-то, а тот отбрасывал:
– У меня их полно и тут!
Горбачев, видимо, не думал, что тот так резко будет говорить, потом, он не оратор, Андрей Дмитриевич. Или быть может, это было провокационно сделано. Потому что он же позволил так обращаться с ним залу, хотя тогда он довольно прочно еще сидел, Горбачев…
Вот такие дела. Да, так ничего и не вышло. И Петр Леонидович Капица, когда мы уж потом беседовали, говорил:
– Ну что же с ними говорить, если они не понимают, с кем они имеют дело. Он же для них просто один из академиков, которых полторы тысячи. Они же не понимают, что это действительно великий ученый, что он уникален как ученый. Им и это не понять.
То есть он очень сокрушался.
