“Два часа спустя, – рассказывал мне Фредерикс, – я был призван к Государыне. Она сказала мне недовольным тоном: “Государь сообщил мне свой разговор с Вами. К чему было его волновать именно в то время, когда он должен был собрать всю свою энергию, все свои силы?” – “Я сказал ему то, что моя преданность и моя совесть заставили меня сказать. Я считаю его решение быть командующим войсками унижающим его царское достоинство, его неприкосновенность”. – “Вы, может быть, предпочли бы, – продолжала Императрица, – чтобы Николай Николаевич и далее, по частям, забирал у него власть под тем предлогом, что это требования главной квартиры, которым все должно быть подчинено. Великий князь требует, чтобы министры поехали в Барановичи для совместной с ним работы. Он постепенно устраняет Императора, от какой бы то ни было власти, и министры, прекрасно это видя, часто отвечают Государю на его приказы, – что они предварительно должны посоветоваться с великим князем Николаем Николаевичем. Такое положение – нестерпимо. Государь, в действительности, устранен от дел, и я вижу приближение того дня, когда Николай Николаевич займет его место”. – “Но, ведь, я никогда не отсоветовал Государю удалить Николая Николаевича и назначить на его место кого-либо другого, например: “Алексеева, Рузского, Брусилова”. – “Вы ведь знаете, – возразила Императрица, – что при его характере – это неисполнимо. Он, к несчастью, боится своего дяди и не был бы в силах бороться с ним. Единственным исходом для него является – взять на себя главное командование. Верьте мне, я все это хорошо обдумала и провела не одну бессонную ночь. Кроме того, разлука с Государем для меня не легка. Если к нам отнесутся не сочувственно в обществе и в среде высшего командования, т. е. среди креатур великого князя, то я положительно знаю, что солдаты и народ будут на нашей стороне”»[316].
Приближенная к Царской семье Анна Александровна Вырубова (1884–1964) в воспоминаниях дала описание этих событий следующим образом:
«Императрица и я сидели на балконе в Царском Селе. Пришел Государь с известием о падении Варшавы; на нем, как говорится, лица не было; он почти потерял свое всегдашнее самообладание. “Так не может продолжаться, – вскрикнул он, ударив кулаком по столу, – я не могу все сидеть здесь и наблюдать за тем, как разгромляют армию; я вижу ошибки, – и должен молчать! Сегодня говорил мне Кривошеин, – продолжал Государь, – указывая на невозможность подобного положения”.
