От слов Борисова меня бросило в жар, стало как-то не по себе. Ведь четыре часа назад я сам предложил Кожанову написать рапорт о предоставлении отпуска. У него в кармане долгожданное письмо, а в отпуск лечу я - какая нелепость...
- Нет, товарищ командир, сейчас в отпуск не полечу, - возразил я твердо. - Мы одинаково воюем с первого дня войны, моя семья живет рядом, рукой подать, я ее видел три месяца назад. Письма получаю каждую неделю. Прошу отпустить Кожанова, а как он вернется, тогда могу отдохнуть и я.
- Отдохнуть или полечиться? - глядя мне в глаза, спросил командир полка.
- Можно то и другое, - ответил я, но мысленно задал себе вопрос: "Почему он спросил "полечиться"?"
- Командир и начальник политотдела бригады сказали мне, что ты летаешь больной и об этом никому не говоришь. Это правда? Не скрывай, скажи! Я тоже за эти дни заметил, что ты здорово сдал. Вчера разговаривал с врачом полка, он мне сказал, что жалоб на здоровье от тебя не было, но и от детального обследования ты отказываешься. Я ведь тоже предлагал комбригу отпуск дать тебе немного позже. А он мне ответил: "Если не в отпуск, то положите на месяц-полтора в ленинградский морской госпиталь. Человека подлечить нужно". Так что, Василий Федорович, выписывай отпускные документы, получи продукты кстати, привезли из Казахстана посылки личному составу полка, там есть тебе и Кожанову персональные, возьми, полакомись, казахи все время сладости присылают.
Придя в свою комнату, я долго не мог уснуть. Несколько раз поднимался с кровати, клал на стол сухарик любимцу мышонку, но и его веселая беготня не изменила мое настроение. Неужели о болезни комбригу сообщил Егор? Нет, не может быть, Егор этого не сделает. Но я же больше никому не говорил. Он сейчас в дежурном звене, надо поговорить с ним... Я быстро оделся, пошел на аэродром.
Звено находилось в самой высокой степени готовности. Летчики сидели в кабинах, техники и механики рядом. У кабины самолета Костылева висел полевой телефон - прямая связь с КП полка. Увидев меня, Егор поднял руку, приветливо помахал. Я подошел к самолету, поднялся на плоскость, подал молча руку другу, крепко пожал и сказал:
- Егор, ты сообщил полковнику Кондратьеву о моей болезни? Скажи, не криви душой...
Костылев виновато улыбнулся:
- Я, Василий, говорил, не скрою... Понимаешь, как получилось: дней пять назад он встретил меня на стоянке эскадрильи, спросил, как идут дела. Я ему все доложил, поблагодарил за чуткое отношение ко мне, а в конце разговора он сказал, что хочет дать тебе на десять дней отпуск, как только вернется из госпиталя командир полка. Ты прости меня, не выдержал я и сказал, что тебе не отпуск нужен, а подлечиться в госпитале месячишко. Больной ведь ты летаешь, а я знаю, что об этом не скажешь...
- Ну, что же, дружок, спасибо за признание, но зря ты это сделал сейчас. Ты же знаешь, что у Кожанова семья нашлась. Ему бы нужно дать отпуск, а не мне...
На этом кончился наш разговор. Я молча повернулся, соскочил с крыла и пошел на КП 3-й эскадрильи, где после ночных полетов отдыхал Кожанов. Он все эти часы продолжал радоваться, спал мало. Когда я вошел в землянку, он разговаривал по телефону с капитаном Васильевым, делился своим счастьем.
Увидев меня, Кожанов положил трубку телефона и, не здороваясь, спросил:
- Что с тобой, Василий Федорович? Ты чем-то озабочен. Не отдыхал еще, что ли?
- Отдыхал столько, сколько и ты, а вот что озабочен и даже огорчен, то это верно, - ответил я другу и рассказал о решении командования бригады предоставить мне десятидневный отпуск.
- Какой же повод для огорчения? Хорошо, Василий! Слетай на праздники домой, немножко отоспись, полови на Волхове щук да судаков, подправь нервишки, а я - если дадут отпуск - поеду сразу, как вернешься, - душевно убеждал меня Кожанов.
Я смотрел в его добрые глаза и видел, что он говорит то, что думает, и радуется за себя и за меня.
- Ну, что ж, видимо, решение старших не изменишь. Все мои настоятельные просьбы дать тебе первому отпуск были отвергнуты. Пиши, Петя, письмо. Я ведь полечу до Ладоги на У-2, там и сдам его на почте. Оно через четыре-пять дней дойдет. Сообщи, что в мае обязательно приедешь повидаться и немножко отдохнуть. Ну, пока, до ужина, - сказал я другу и направился в штаб полка оформлять отпуск.
Вечером в столовой Кожанов вручил мне свое послание. Письмо было массивным, увесистым. Когда я покачал его на руке, Петя, улыбаясь, сказал:
- Посылаю не письмо, а отчет за два года и три фотографии - на них я в разных званиях, а на последней с погонами. Пусть полюбуются на гвардейца...
