На ноге была коричневая кожаная кобура с маленьким короткоствольным револьвером тридцать восьмого калибра. Продемонстрировав свой пистолет, лейтенант Браун опустил штанину.
— И вы, конечно, не целились из этого пистолета в Фергюсона и не угрожали ему пристрелить его на месте, если он во всем не признается?
— Конечно же нет!
— И вы не нажимали на спусковой крючок, прицелившись в Фергюсона, зная, что в барабане револьвера нет патрона?
— Нет.
— Так откуда же Фергюсону знать о том, что у вас под штаниной пистолет, если вы его вообще не извлекали?
Лейтенант Браун с ненавистью покосился на Кауэрта:
— Наш разговор закончен, — и указал журналисту на дверь.
— Ошибаетесь, — проговорил Кауэрт, — наш разговор только начинается!
Журналистам известно, что наступает такой момент, когда все остальное, кроме задуманной статьи, перестает для них существовать. В этот момент журналист похож на прицелившегося стрелка — он не видит ничего, кроме цели, в которую должен всадить пулю. В это время содержание статьи уже в целом сформировалось, и остается только добавить недостающие детали или подтвердить фактами свои предположения. С упоением могильщика, неистово орудующего заступом для того, чтобы поскорее закопать гроб в свежей могиле, журналист дополняет текст подробностями.
Наступил такой момент и для Мэтью Кауэрта.
В ожидании сержанта Роджерса и Фергюсона журналист нетерпеливо барабанил пальцами по столу. Благодаря поездке в Пачулу он узнал очень много, но теперь ему понадобилось узнать еще больше. Основа статьи уже сформировалась в голове у Кауэрта — в тот самый момент, когда лейтенант Браун нехотя признался в том, что Брюс Уилкокс влепил-таки Фергюсону пару пощечин. Это признание стало брешью в плотине, за которой бурлила безбрежная река лжи. Кауэрт, конечно, не знал, что именно делали полицейские со своей жертвой, но понимал, что уже известного ему достаточно для того, чтобы написать статью и, возможно, добиться пересмотра дела Фергюсона. Однако теперь было важно узнать совсем другое — имя настоящего убийцы Джоанны Шрайвер. Журналиста переполняло такое нетерпение, что, когда в дверях появился Фергюсон, с погасшей сигаретой в зубах и с пачкой каких-то бумаг в руках, Кауэрт едва не вскочил со стула.
Они обменялись рукопожатиями, и Фергюсон уселся напротив.
— Я буду за дверью, — объявил сержант Роджерс и вышел, оставив журналиста с глазу на глаз с осужденным в маленьком помещении.
Приговоренный к смертной казни Фергюсон улыбался, точнее говоря, самодовольно ухмылялся. При виде этой ухмылки Кауэрт вспомнил полные бессильной злобы и негодования глаза лейтенанта Брауна, и внутри затлела искра сомнения. Однако она скоро угасла, а Фергюсон шлепнул на стол пачку бумаг, которую держал в руках.
— Я знал, что вы вернетесь, — заявил он. — Я догадывался, что вы обнаружите в Пачуле.
— И что же, по-вашему, я там обнаружил?
— Что я говорю правду.
Немного подумав, Кауэрт решил сбить спесь с самонадеянного заключенного:
— Я обнаружил, что вы, безусловно, сказали мне часть правды, и больше ничего.
— Что вы несете! — взвился Фергюсон. — Вы что, не говорили с этими полицейскими? Вы не видели расистов, которыми кишит этот город? Неужели вы не поняли, что представляет собой эта дыра?!
— Один из полицейских тоже чернокожий. А вы мне об этом ничего не сказали.
— Вы думаете, что если он чернокожий, так, значит, обязательно честный?! Он что, мой родной брат?! Да он такой же расист, как и его краснорожий прихвостень! Вы что, ослепли, мистер репортер? Неужели вы не поняли, что Тэнни Браун хуже любого расиста?! Да по сравнению с ним любой куклуксклановец — учитель воскресной школы. Браун насквозь белый и больше себя самого ненавидит только других чернокожих! Поезжайте туда опять и спросите, кто громила номер один в Пачуле. Вам любой скажет, что это Тэнни Браун.
Вскочив на ноги, Фергюсон стал мерить шагами помещение, судорожно сжимая и разжимая кулаки:
— Вы что, не говорили с этим старым пропойцей-адвокатом, который отдал меня на растерзание присяжным?
— Говорил.
— А с моей бабушкой вы говорили?
— Говорил.
— Вы изучили материалы моего дела?
— Изучил. У них практически нет против вас улик.
— Теперь вы поняли, почему им обязательно нужно было выбить из меня признание?
— Да.
— Вы видели его револьвер?
— Видел.
— Вы читали мое признание?
— Читал.
— Они меня били!
— Они признались, что вы схлопотали пару пощечин.
— Пощечин?! А может, они просто гладили меня по головке и случайно сделали мне чуть-чуть больно?
— На что-то в этом роде они и намекали.
— Сволочи!
— Успокойтесь!
— Успокойтесь?! Это вы мне говорите?! Эти лживые сволочи сидят там и нагло врут, а я сижу в тюрьме и жду, когда меня посадят на электрический стул!!! — завопил Фергюсон, но спохватился, замолчал и замер посреди помещения, словно старался взять себя в руки и тщательно обдумать свои следующие слова. — Да будет вам известно, мистер Кауэрт, вплоть до сегодняшнего утра мы все тут были в строгой изоляции. Вы знаете, что это означает? — Фергюсон явно с трудом сдерживал волнение.
