А вышло это вот как. Мне и моим приятелям — Хузе, Адионгу и Пертонгу, запретили появляться у дома одной девчонки. Она была вовсе не красавица, и серенады мы ей пели, потому что ее мать угощала нас за это вином и сигаретами. Мы обсуждали, как лучше проучить отца девчонки, прогнавшего нас: обобрать ли плоды с дынного дерева или перебить все цветочные горшки перед домом — была такая сценка в кино, — как вдруг кто-то сказал из темноты по-тагальски:
— Шли бы вы домой, ребятишки! — И спросил: — Кто пел серенаду?
Ребята указали на меня, и Виктор — это был он — обнял меня сзади за плечи. При свете уличного фонаря я увидел совсем близко его лицо — никаких шрамов, приветливые глаза, припухлая нижняя губа. Виктор спросил низким гортанным голосом:
— Ты дружишь с Магдалиной?
Я кивнул. А потом мы с ним стали друзьями, настоящими друзьями. Иногда он брал меня в кино, а то и в ресторан — туда, где можно было бы провести время после занятий в школе без моих школьных приятелей — Фреда, Ноэ, Пика: Виктор в душе завидовал им.
— Вот увидишь, Крис, когда-нибудь и я пойду учиться, буду зарабатывать деньги своим трудом и жить, как ты, — сказал он однажды. — Я неплохой человек, поверь, просто жизнь вынуждает заниматься не тем, чем следует.
Виктор по-разному выказывал мне свое расположение. Однажды Тсикито, приказчик в лавке Тангкада, обозвал моего младшего братишку нехорошим словом, и Виктор дал ему пощечину. Он не позволял обижать своих друзей, порой жизнью рисковал, защищая тех, кто не мог постоять за себя. Детишки нашего дома видели в нем Робин Гуда. Письма, которые я сочинял за него, помогли ему завоевать любовь Салюд — он сам мне про это рассказывал. Потом он, правда, бросил ее, но причину разрыва сохранил в тайне. Случалось, я приводил его к тебе в гости, Магдалина, и он каждый раз робел, смущался и молчал, будто воды в рот набрал, — ни слова про дела с Апионгом Лунггой.
— Хорошая у тебя девочка, приятель, — говорил иногда Виктор, одобрительно хлопнув меня по спине. Несколько месяцев тому назад, когда мы перебрались в Гуд Вью, он и грузил наши вещи, даже своих друзей позвал на помощь.
К группе парней внизу подошел Виктор. С размаху влепил пощечину хохотавшему гомику. Из окон высунулись любопытные, их тени заплясали на стене. Тень Виктора поднялась над другими, и руки его будто стерли со стены темные отражения чужих рук, голов, тел. В открытых окнах на всякий случай погасили свет. Зеваки, сидевшие на парапете, убрались восвояси. Полная луна освещала Виктора, как меня той давнишней ночью, когда мы еще жили рядом с тобой — дверь в дверь. Тогда я тоже сидел один на парапете, был поздний час, вода в канале поднималась, а вместе с ней — гнилостный запах, отравлявший воздух; он смешивался с запахом гниющих отбросов на берегу. Называется, подышал чистым воздухом! Я пошел домой, как сейчас шел Виктор, — прикрыв рот и нос ладонью.
— Душа у Виктора хорошая, — вывел меня из задумчивости твой голос. — Он всегда относился к нам по-доброму.
— Да, — отозвался я.
Виктор не появлялся. Я ждал, что он поднимется наверх, и прислушивался к шагам.
— Это Виктор подыскал дяде работу на пристани. Они оба члены профсоюза, увольнение им не грозит. Он теперь редко гуляет по ночам.
— Поздно, — сказал я, — пожалуй, пойду.
— Я тебе напишу, как только устроимся на новом месте.
— Спасибо, обязательно напиши.
Мы спустились на площадку между лестничными пролетами. Ты посмотрела мне в глаза. Я знал: стоит мне взять тебя за подбородок, произойдет то, что было при нашем прощании у грузовика. Но я лишь коснулся рукой твоего лица и прошептал:
— Будь хорошей девочкой. Будь счастлива.
Мы на цыпочках прошли по последней лестнице. Я хотел сказать тебе совсем другие слова, но у меня невольно вырвалось:
— Оставайся такой навсегда.
Внизу было темно, лишь слабый свет луны едва пробивался в приоткрытую дверь. Мирно похрапывал под столом поросенок, скрипела узкая кровать под лестницей. Мы подошли к выходу.
— Закройте дверь, — послышался голос.
Ты прикрыла свисавшую с петель створку двери.
В ночном полумраке я обернулся к тебе, сжал твою РУКУ.
— Магдалина, — начал я, и у меня перехватило в горле...
Я торопливо шел по дорожке, выложенной гранитными плитами. Сзади послышалось злобное рычание: это был сторожевой пес Марии.
— Фантом, Фантом, — тихо позвал я, покрываясь гусиной кожей от страха.
Пес помедлил и повернул к излучине канала.
С высоты птичьего полета мой прежний дом напоминал латинскую букву «L»:ero длинная часть выходила на шумную городскую улицу, короткая — на канал. Здесь-то у третьей двери, возле наружной лестницы, которой никто не пользовался, я увидел огонек сигареты. Я брел, окутанный коконом ночи, и думал: «Скоро он меня окликнет». Вероятно, о том же думал мальчишка, мой сверстник, живший по другую сторону канала; несколько лет тому назад я поджидал его под той же лестницей, чтобы сказать: «Оставь Магдалину в покое».
Горящий окурок описал передо мной дугу, — я остановился, и знакомый голос произнес из мрака:
— Крис, она моя.
