Я занял спальню в глубине дома, остальные пять были заперты. На всех окнах дома снаружи висели решетки, помимо моего, так как оно выходило во внутренний закуток, где сушится одежда. Здесь витал запах лавандового мыла.
Через черепичную крышу внутрь проникал жар. Слава богу, в комнате был переносной вентилятор. Справа от входа стоял деревянный шкаф, а напротив на полу лежал широкий матрас. Комната включала душ и туалет – идеально для скромного путешественника.
Когда я вернулся в гостиную, то застал
Я подошел и представился.
Та обратила на меня выцветшие зрачки, не переставая жевать. Ее вставная челюсть издавала глухое постукивание.
Никого не разглядев,
Ужинали мы с Йоа в тишине. Старуха с приходом темноты исчезла в дальних комнатах.
На лужайке застрекотали насекомые, а из дома через дорогу долетала бытовая возня и бряканье посудой. Через открытую входную дверь проникал освежающий ветерок, и я чувствовал как он ползает под столом.
Приготовленный хозяйкой ужин был прост: черные бобы с маисовой лепешкой и
Возобновив свой рассказ про Колумбию, я надеялся завязать хоть какой-то диалог. Рассказал про прохладные ночи в тропических горах. Но хозяйка не проявила интереса, и разговор зачах. А когда речь зашла про Йонаса, по ее реакции стало понятно, что она плохо знает немца.
Лицо Йоа выглядело уставшим и огрубевшим. Она сидела прямо, держалась строго, и напоминала мексиканскую колдунью. От нее веяло запахом мыльной пены. Меня поразили ее пышные волосы, падающие на тонкие коричневые плечи. Эти волосы были жесткими и натянутыми, как леска, но одновременно воздушными, будто их поднимает невидимый ветер. В хозяйке было что-то необъяснимое, зловещее.
После ужина я добрался до своей комнаты и, лишь сомкнув веки, тут же уснул.
* * *
Утром мы пошли в магазин в пяти блоках на восток, огибая баррикады. Их возвели поперек улицы на каждом перекрестке, слепив из кусков асфальта, старых досок и веток поваленных манговых деревьев.
На тротуарах при этом оставалась брешь. Йоа объяснила, что люди утром расчищают проходы, а ночью снова перекрывают, защищая подъезд к домам. Когда-то Никарагуа была самым безопасным уголком в Центральной Америке, а сейчас приходится выживать, – закона нет, действуют правила джунглей.
– На улицах опасно, – сказала она, – гвардейцы, воры, мародеры, – она огляделась по сторонам, – особенно, гвардейцы.
Затем, понизив голос, добавила:
– Устраивают обыски средь бела дня, бьют прикладами, а некоторых увозят на окраину города. Ты вообще со своим акцентом никуда не суйся, не попадайся людям на глаза. Я видела, ты делаешь заметки, – не пиши на улице. Примут за журналиста, плохо будет.
Мы приблизились к очередному завалу из веток. Мулатка прошла первой через оставленную на тротуаре брешь. На Йоа была футболка с вышитыми цифрами «1979» и облегающие джинсы с высокой талией. Мне нравилась ее подтянутая, жилистая фигура – совсем не похоже, что она рожала.
Я спросил, занимается ли она спортом.
Йоа остановилась и посмотрела на меня:
– Надо спешить, а то магазин закроется – они работают час-два от силы.
Я кивнул, и больше не донимал расспросами.
Магазин находился на углу, рядом с древним грузовичком Форд, который был еще на ходу. Мулатка сказала, чтобы я оставался здесь, в тени:
– Если поймут, что ты не местный, – цены заломят втрое. А то, глядишь, и донесут в полицию.
Я согласился, и полез в карман за деньгами, достав пару сотен
Я тут же спрятал купюры.
Она вошла внутрь, растворившись в сенях магазина, а я остался под козырьком – облокотился на прохладную глинобитную стену, чтобы немного остудиться.
В скверике через дорогу я приметил двух латиносов. Они сидели на скамейке, положив на колени зачехленные мачете, и наблюдали за мной.
Затем на улице появился плешивый пес – тот самый, с которым я столкнулся накануне. Он бежал по тротуару с открытой пастью, капая слюной, и прихрамывая на заднюю лапу.
Внимание латиносов переключилось на пса. Но, проводив того взглядами, они снова синхронно повернули головы в мою сторону.
А я осторожно косился в ответ. Поля шляп отбрасывали на смуглые лица черную полоску тени, в глубине которой было не различить глаз. Зато солнце ярко подсвечивало черные усы, напряженные губы и худые подбородки.
Глядя на этих латиносов, я поймал себя на мысли, что мне полегчало. Подобное разглядывание незнакомцев помогало забыть о духоте и тягучем как гудрон времени.
Наконец, вышла Йоа с двумя тяжелыми сумками, и я взялся за лямки, подхватывая. Мулатка отдала мне одну, подчеркнув: так справедливо – каждому по сумке.
Я ответил, что считаю неправильным, когда женщина рядом несет тяжести, поэтому возьму обе.
Она усмехнулась:
