— Песня? Мы ее подготовили заранее. Я написал оркестровку, потом шведы её немного озападнили, записали на студии, приехали с минусовкой в Москву. Так и пели, на сцене. Ну, а потом записали вокал на студии, «Мелодии», выпустят миньон. Когда — не знаю. Вместе со специальным изданием «Пустыни» Но ту же запись «АББА» может выпустить синглом у себя, по договору.
— И выпустит?
— Обязательно. Вопрос в тираже. Прорабатывается.
Поджарка была хороша. Не высший класс, но первый определенно. Высшим она, возможно, была бы под водочку, но я заказал себе «боржоми».
— Мне в декабре играть в Тбилиси, на первенство страны. Вот и готовлюсь, — ответил я.
Никто не возражал: глоткой меньше — глотком больше. Тремя глотками. Каждому.
А Высоцкий всё расспрашивал о «Пустыне», что и как. Сколько мне это принесёт.
— Итог подведу по итогам года. Думаю, сумма будет нестыдной, но конкретно пока не знаю.
— И как же ты со шведами задружил?
— На прочной взаимовыгодной основе. Матч с Корчным в Стамбуле граде — реклама, матч за корону в Багио — реклама в квадрате. А то, что я стал чемпионом — реклама в кубе. Ну, и вообще, публике нравится, — сказал я, приняв вид скромный и смущенный. — Советский Союз, Россия, русское теперь в моде. Потому «Пустыня» и в записи расходится, и турне успешное.
— Но ты-то не там, не гастролируешь.
— Я не певец. В студии или на сцене три минуты спою, а дальше батарейка садится. Да и вообще не моё это. Есть кому петь. И в «Пустыне», и вообще.
— А пенёндзы?
— А что пенёндзы? За пластинки мне идут отчисления как автору, плюс за арию Улугбека. А за концерты — просто авторские. Вот и набегает.
— А ВААП? Сколько оставляет?
— Я с ВААПом не работаю. Это если в двадцати странах, сорока фирмах, тогда, может быть и есть смысл, а у меня индивидуальный контракт. С одной стороны я, с другой «АББА». Для ВААПа места нет. Зачем мне ВААП?
— А налоги?
Этот пристальный интерес к моим делам меня заинтриговал. Сам Владимир Семёнович интересуется, или поручил кто? У меня от власти секретов нет, и потому я ответил честно:
— Моими делами занимается шведский юрист, дока в подобных делах. Имеет личный интерес, и потому старается. Ну, а другой юрист, австрийский, его контролирует. Доверяй, но проверяй. Ты лучше расскажи, чем сам занимаешься?
— Да вот, снимаю кино и снимаюсь в кино, — сказал он небрежно. — Многосерийник, телевизионный. Не «Семнадцать мгновений», но где-то рядом.
— То есть ты режиссер?
— Неофициально.
— Поздравляю!
Мы еще поговорили о том, о сём.
— Тебе машина не нужна? — спросил вдруг Высоцкий.
— Присматриваюсь, — признался я.
— Я тут думаю свой «Мерседес» продать, не хочешь взять? Хороший, почти не битый, недорого возьму, если валютой.
— «Мерседес» для меня перебор.
— Он один такой, на всю страну. То есть два, у меня и у Брежнева, но брежневский сейчас на приколе, в гараже.
— Вот именно. Все будут думать, что это ты в «Мерседесе». Прибегут автографы просить, сфотографироваться, а увидят, что это я — и расстроятся. Еще шины проколют, стекла побьют, как самозванцу. Нет уж. Я что-нибудь попроще возьму. Потом.
Пришла пора расставаться.
— Ох, — сказал Высоцкий, похлопывая себя по карманам. — Я, кажется, бумажник забыл.
— Как же это ты, Володя? — укоризненно сказал Валера.
— Мы так на тебя надеялись, — подхватил Веня.
— А ты поищи, поищи получше, — сказал я. — У тебя там, я знаю, в кармане-то с правой стороны прореха, так в прореху-то, верно, как-нибудь запали рублей двадцать, или около того.
Счет подали на шестнадцать рублей.
— Нет, право, и в прорехе нет, — ответил Высоцкий.
— Ну, всё равно. Я ведь только так. Москва есть Москва. У тебя, да у всех вас, поди, здесь неограниченный кредит, вы люди известные, вас знают хорошо. А меня нет, — я взгрустнул, достал из кармана пятерку. — Вот моя доля, с чаевыми. Было приятно посидеть.
Высоцкий не выдержал, рассмеялся.
— Говорил же я, Чижика голыми руками не возьмёшь!
Все сбросились по пятерке, на том и закончилась наша встреча.
А дома меня ждали Лиса и Пантера.
— Чижик, у нас новости. С каких начать?
— С самых-самых.
— Чижик, нас переводят!
Вознаграждение за грампластинки в советское время было чисто символическим. В «Комсомольской правде» тех лет писали, что за диск-гигант Алле Пугачевой причиталось триста рублей — и ни в чем себе не отказывай. За миньон, пластинку на четыре песни, деньги и вообще были смешными. От тиража, от продаваемости грамзаписи гонорар вообще не зависел. К тому же производственный процесс был долог, неповоротлив, а качество продукции оставляло желать лучшего. Оставалось моральное удовлетворение — да, выпускают, да, раскупают. Значит, ценят.
