— Друзья! Динамовцы! Моя тётка была динамовкой, чемпионкой Ленинграда! Кто сколько может!
— Фердыщенко! Тебе не стыдно! Я тебя с семьдесят пятого здесь наблюдаю, всё собираешь и собираешь на Тарханы, и никак не соберёшь!
Гусар не смутился:
— Как собрать, если народ прижимист? Я, конечно, понимаю, денег у всех мало, но ведь я ж и не прошу много. По рублю, по полтинничку, уже бы и хорошо. Мне ведь ещё и жить нужно как-то, а на пенсию разве прожить? Тридцать четыре рублика в месяц, вот!
— За что тебе пенсию платить, ты ж вон какой мерин, на тебе пахать можно! — выкрикнул механизатор.
— Государство знает за что, — и гусар собирался было отойти, но я дал ему трёшку:
— За представление!
— Премного благодарен! Побольше бы таких любителей художественного слова, тогда тайна Пятигорской трагедии давно бы разрешилась! Открою вам еще одно направление, — гусар оглянулся, — мистическое.
Прежние слушатели были уже далеко, шагах в сорока, но гусар понизил голос:
— Лермонтов считал, что он неуязвим для пуль, что Кавказ его любит, Кавказ его бережёт. Что сама Шат-гора ему покровительствует. А Мартынов был — гусар еще раз оглянулся — язычником, и поклонялся Эльбрусу, как божеству. И они на спор решили проверить, кого гора ценит больше. И оба настолько были уверены, что целились всерьёз, не убить, так ранить. Гора послала грозу прекратить спор, но безумцы не остановились. И оба промахнулись.
— А как же…
— А убийца не промахнулся. Мистика отдельно, казнокрадство отдельно, — и гусар, надев кивер, пошел к дорожке, поджидать новую партию слушателей.
— Это Петр Фердыщенко, — сказал генерал. — Охмуряет народ. Рассказывает завиральные истории. Здесь, в Пятигорске, Железноводске, Ессентуках. Ну, и клянчит деньги, на дальнейшие исследования. Зря вы ему дали деньги — напьётся.
— Три рубля — минимальная заработная плата за день, её, я полагаю, он честно заработал. Трудящийся достоин пропитания, а уж чем он питается, его дело.
— Но ведь врёт же. Когда он в Железноводске — то и дуэль в Железноводске, когда в Ессентуках — то и дуэль в Ессентуках. А ведь известно достоверно, что стрелялись они в Пятигорске.
— Авторская вольность. Дюма и не такое себе позволял, и ничего, до сих пор книги нарасхват, поди, купи. А в главном гусар прав — тёмное то дело.
— Тут ещё мистику приплёл.
— Вы же сами, Дмитрий Николаевич, говорили, что легенды ходят о Горе. Вот наш гусар и хочет соединить Лермонтова и мистику. Кстати, не похож он на инвалида, совсем не похож.
— Инвалид, — подтвердил генерал, — я специально интересовался, что за фрукт. До тридцати лет работал артистом в театре юного зрителя, в Воронеже. Любил гонять на мотоцикле, и догонялся — свалился с моста в речку. Много людей это видели, и какой-то герой его спас, нырнул — и вытащил. Откачали, только с той поры он, Фердыщенко, возомнил, что в него вселился дух Щепкина, знаменитого артиста времен Пушкина. Сначала решили, что шутит — ан нет, не шутит. Стал требовать, чтобы его звали Михаилом Семеновичем, чтобы положили оклад в тысячу рублей золотом, предоставили квартиру в восемь комнат, не меньше, и давали самые главные роли. Естественно, попал в больницу, где и поставили диагноз вялотекущей шизофрении. Лечили, и вылечили — он согласился быть Петром Фердыщенко. Из театра его, понятно, уволили, и с инвалидностью второй группы он стал не то, чтобы бедствовать, но близко к тому.
Переехал сюда, на Кавказ, снял комнатку, и вот уже несколько лет проводит «образовательные чтения», так он называет свою деятельность.
— И что власти, дозволяют?
— Его видел Косыгин, ему понравилось. Когда приезжает в Кисловодск, непременно интересуется, как там наш артист? Ну, и решили оставить как есть. Вреда от Фердыщенко никакого нет, обличает царский режим, ну, а что просит денег, так он скромно. На исследования. Смотрят сквозь пальцы. Шизофрения, что с него взять. В больницу поместить? Так он согласен, «артист лечится, а пенсия идет», говорит. Сам на зиму ложится, подлечиться. В больнице его привечают: человек он интересный, безвредный, побольше бы, говорят, таких. Но мистики он прежде не касался. Зря это он, зря.
И мы пошли дальше. Не спеша, с небольшими остановками каждые триста метров. Добрались до обзорной площадки, посмотрели сверху на окрестности, и стали спускаться вниз. Вниз — оно куда легче, чем вверх, глубокомысленно заметил Медведев.
У Красного Солнышка встретили наших корейцев, всех восьмерых. Те стояли в трех шагах от обрыва и молчали. Завидев нас, один сказал по-русски:
— Человек упал. Стоял, потом упал. Вниз.
Вниз все падают. Но этот упал с высоты. На камни.
Я осторожно глянул.
Наш гусар.
Здесь, как и в далеком Багио, на крыше райский уголок. Летом. Летом сюда поднимают кадки с пальмами, горшки с цветами, расставляют шезлонги, и сиди, принимай солнечные ванны, любуйся видами, пей нарзан.
